IMG_4687

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

I
«Всё те же мы, нам целый мир пустыня».
Так мог бы написать сам Байрон,
Дивный гений, Британии певец
Венец из лавра в сторону отриня,
Любимец муз, Чайлд Гарольда творец.
Блажен, кто смолоду был дерзок,
Кто смог крылатого Пегаса оседлать,
Кто был в своих страданьях совершенству близок,
На ком лежала Божья благодать.

Всепоглощающее время
уносит всех моих друзей.
Одних безжалостно из жизни,
Других в простор чужих полей.
Я подчиняюсь провиденью,
Покорная судьбе своей,
Смирилась с прошлым я под сенью
Когда-то Греции моей.
Я не хочу себя жалеть.
Порою слезы льются сами.
Землерождённый человек,
Скорблю под небесами.
Моя судьба не нова под Луной.
Но, Господи, зачем ты так со мной?
Я не могу тебя, Всесильного, понять
И всё, что ты даёшь мне трудно осознать.
Уходят жизнь, любимые, подруги…
Всё это нелегко принять —
Считать грехи, о родине страдать
И вместо очищенья свою никчёмность
И бессилье сознавать.

Когда же ангел смерти беспощадный,
Раскинув чёрные крыла,
могильным холодом повея,
Исторгнет душу из меня
В ночную тьму и сон глубокий,
Сомкнувший веки навсегда,
Тогда нетленная душа моя
С земли чужой на Божий суд
Бесплотной бабочкой вспорхнёт в небесные края.

***

II — Мы

Нам толерантность не даётся
И это трудно в нас принять.
Нивелировка на привьётся —
Чужому трудно то понять.
Неисправимы мы —
В нас кровь кипит, бурлит,
В ней крайние заряды «плюс» и «минус» бродят.
Или мы крепко верим в Бога,
Или кромешники из нас выходят.
То в храмы Божьи нас ведёт дорога,
То в тюрьмы, да остроги путь лежит.
Тропинок в жизни очень много.
По всей земле молва клеветников о нас бежит.
Пандоры ящик мы открыли,
Людей по бедности и по достатку разделили.
Нет места нашему союза братству,
О людях судим по богатству.
Но пуповина-то у нас одна – Россия.
Она нам — мать, отец, сестра и брат
И с нами Бог-помазанник Мессия…
. . . . . . . . . . . .
Но, где бы ни пришлось нам жить и умирать —
«Всё те же мы, нам целый мир пустыня.»
Свою Россию-мать обречены мы
Никогда не забывать.

***

III

Здесь море яростно и недоступно,
Теснятся скалы у брегов
И пенятся туманы над горами.
Долины извиваются меж гор,
Дома разбросаны с садами
В низких оградах из грубых камней,
Сомнительная преграда от вездесущих воров и змей.
Здесь небо сливается с морем
В бездонно прозрачную суть.
Корабликов бледные тени
Скользят сквозь небесную глубь.
Солнечного ветра шелест
Замирает в сребре олив.
Издалёка слышен муэдзина
Протяжный мотив.
В благоуханном воздухе кристальном,
Шуме лесов и пеньи птиц
Застыла здесь во сне глубоком
Антическая древность сказкой одинокой.
Здесь Православия исток священный,
Как призрак вечности нетленной.
В возвышенной молитве молодой муслим
Страшася джина простирается перед Аллахом,
С душою, поражённой стойким страхом.
Здесь Турция и я пред ним,
Случайно занесённая судьбой,
Чтоб никогда не встретиться с тобой.

***

IV

У заброшенного дота
Я увидела удода.
В лесу, на поляне
Невысоко над землёй
Пролетела одиноко
Восхитительная птица
Благой вестью
Надо мной.
Сквозь колючки ежевики
Чудных скал открылись лики,
Закрывая море крепостной стеной.
Каменные глыбы зорко охраняют
Посейдона безмятежность и покой.
Так, молодая мать
По замыслу богов
Оберегает первенца
От всяческих врагов.
В лучах блистательного Феба,
Под кровом ослепительного неба,
Во всей красе земной
Античный храм природы
Предстал передо мной.
Быть может, здесь на лесных тропинках когда-то
В нежной дымке леонардовского «сфумато»
Пронеслась утренней ранью
С золоторогой дикой ланью,
Раскрасневшаяся от бега,
Вечно юная сестра синеглазого Феба — Диана.

***

V

Когда была я игуаной
И волны нежили меня,
Сливалась с музыкою моря
Бессмертная душа моя.
Любила я шум прибоя,
Солёных брызг седину,
Закаты солнца над морем
И лунной дороги длину.
Мечтой убегала я в небо,
В бездонную звёзд глубину.
Я помню, как падали Леониды,
Не долетев до земли, сгорали,
Расчерчивая неба тьму.
Я помню, как фосфорилось море,
Пенясь мириадами светляков.
Сверкающих фейерверками сказочных огоньков.
С свободною стихией моря,
Связанная судьбой,
Жила я, не ведая горя,
Не зная земных оков.

***

VI

У матери — душа вечно пламенеющий цветок,
Будущих отчаянных волнений залог.
Сколько солнце ласки земле отдаст,
Сколько лунного света прольёт небосвод,
Сколько речек слёз мать прольёт,
Сколько раз Нарцисс умрёт,
Чтоб воскреснуть весной не раз,
Пока мама вырастит, детки, вас.
А затем в неизвестную жизнь отдаст,
Холодея сердцем всякий час за вас.

Если правда, что дети рождаются ангелами,
Может быть, тут замешаны падшие ангелы,
Что с младенческого чела смывают
Божественные краски добра
И в мрачные цвета подчас окрашивают
Наших детей дела.
Господь ждёт от нас совершенства
И расцвета цивилизации.
Но из бездонных источников зла
Драконьи проклёвываются семена.
Кто же в том виноват,
Что приходят Апокалипсиса зловещий закат?
Как чума ползут по планете
Терроризм, наркотики, война.
Это метастазы.
Ведь наша планета серьёзно больна.

***

VII

Чьи-то коварные руки
Сплели Господу терновый венок.
В колючую корону, словно от скуки,
Вплели крепкий обруч
Древесной лианы
Passion-flower цветок.
Чтоб голову в кровь сдавила,
Чтоб в жилах она застыла…
Это сложно устроенное чудо
Из десяти хрупких нежных лепестков
Украшено не худо
Изящными пальчиками зелёных листков.
Десять словно нарисованных
В стиле модерн лепестков,
Означают десять самых стойких
И самых верных его учеников.
Passion Flower —
Невольных участник печальных Иисуса скорбей.
Цветок-страстотерпец,
Безмолвный свидетель распятья,
Очевидец Господних страстей.
Когда, глотая слёзы, молюсь я в церкви
Пред его крестом,
Я плачу и восхищаюсь
Любимым распятым Христом.

***

VIII

Они упали в согретых солнцем травы.
Жужжали пчёлы в жёлтых соцветьях,
Дурманил запах земли пряной.
Они не думали о лихолетьях.
Затихли деревья в полдень медвяный,
Остановилась вечность в истомной неге.
И соки жизни, и жизни сила
В них вдруг заговорила.
Облаков громада застыла в небе,
Прильнул устами к её он лону
И снова стали одной плотью.
Устав, он откинулся на широкую спину.
Подумал с горечью: «конец бессмертью».
Они были сегодня изгнаны из Рая,
Сотворённые Создателем дети.
И не было у них ничего и никого на белом свете.

***

IX

Бесстрастный страж
Давно усопших фараонов,
Величественный сфинкс.
Ты, тайна, скрытая из камня,
Изувеченная варварами и судбой.
Отстрелен нос, отбилась борода,
Изуродован благостный рот навсегда.
Вечный страж пирамиды Хуфу,
Много раз погребённый песками Хамсина,
Неподвластный векам времени,
Ты лежишь, обожжённый солнцем в божественном озарении.
Тысячелетьями безмолвно и тоскливо
Направлен в вечность твой застывший взгляд.
Ты помнишь всех земных событий ряд.
Небесный свод раскинувшую Нут
И мириады звёзд над юным Нилом,
И древний центр Сета город Нубт.
Слезу Изиды над страдальцем милым,
Безмолвно наблюдал последний проблеск жизни
В глазах царицы Клеопатры.
Ты знаешь всех египетских богов,
Известнейших людей, исчезнувших миров.
Предвидел ты сакральное явление Христа
И мощное значение его креста.
Безмолвный бог, ты до скончанья века обречён
Взирать бесстрастными очами
Поток паломников, не иссекающий за множество веков.
Два глаза Гора — Солнце и Луна,
Как прежде, смотрят на тебя.
Мне было много лет,
Когда в смятённом изумлении смотрела
В твои молчащие уста.
До самой смерти не забуду
Твоих магических очей
И тайное очарованье
Загадочных египетских ночей.

***

ХХ

Мы говорим на дикой смеси слов
Сергея Шнурова и классиков-отцов.
Используем английские словечки,
Американский сленг вплетаем в разговор,
Не брезгуем косноязычьем,
Не говорим — плюём,
Захлёбываясь матом,
На языке, который русским
Сегодня и назвать нельзя.
Когда же мы опомнимся?
Вы скажете — «диктует бытие».
Зачем же поддаваться пошлости и быту,
Не чтя сокровища родного языка?
Мы обретаем грязь словесную и пустоту.
А если честно,
Изголодались мы по чистой русской речи.
По прозе Гоголя,
По Пушкина стихам,
В душе осознавая, отеческих лингвистов правоту.

Авторская справка: Людмила Злобина, Турция

Родилась с 1941 году в Иркутске, но никогда там не жила. Отчим был военный и мы жили в разных городах. Любимый город — Москва. Люблю литературу, искусство, живопись. Живу с семьёй дочки в Стамбуле. Стихоплётствую уже год, чтобы не превратиться в нафталиновую старушку.