047

«К ЧЕМУ ИМ СУКНЫ АЛЬБИОНА?…»

Сонетик

К чему им сукны Альбиона
И крепдешин, и креп-жоржет?
К чему тончайшие виссоны
С ажуром кружевных манжет?

Зачем блестящие сатины
И златотканые парчи,
Полупрозрачные фатины,
Шотландки, твиды, чесучи?

На кой сдались им тарлатаны,
Шифон и шёлковый шантунг?
Портняжки эти — шарлатаны,
А потому, друзья, — Achtung!

Они исчезнут — Voilà! —,
Оставив голым короля!

***

Мой сын кричал во сне «Ура!»
И мчался на лихом коне,
А это я ему вчера
Читала книгу о войне.

Всю ночь, до самого утра
Сражался с кем-то он во сне —
А это я ему вчера
Читала книгу о войне.

Еще приснится много книг,
И он еще расскажет мне,
Как выжил он, как не погиб
На первой мировой войне.

Дед и внучка

Мир везде и всюду одинаков.
Александр Межиров

«Мир везде и всюду одинаков», —
Поучает внучку мудрый Мойше.
— Жаль, но больше нет родимой Польши,
Мы должны покинуть милый Краков.

— Не кручинься, будет всё в порядке,
Ты и там найдёшь себе подружку.
Не забудь любимую игрушку,
Карандаш, учебник и тетрадки.

Всё стучат усталые колёса…
Внучка деда теребит упрямо:
«Что за звёздочку пришила мама
К распашонке маленького Йоса?»

— Мы зовём её звездой Давида… —
Дед заводит долгую беседу.
— Сядь-ка смирно — эка непоседа! —
Мойше даже сердится — для вида.

— Боже мой, какие заусенцы!
Грызла ногти? Плохо мыла руки?..
А в глазах — полынь вселенской муки.
Вот и всё.
Приехали.
Освенцим.

Больница

Больничные запахи страха и хлорки,
А я и не знала, что страх пахнет тоже —
Немножечко терпко и чуточку горько,
И мерзко — как потная липкая кожа.

Я жду результата, почти приговора.
Но снова себя поднимаю в атаку.
И враг отступает — не сразу… не скоро…
Но пятится… — как и положено раку.

Кариатида

Я в замке из песка служу кариатидой,
Пытаясь удержать чужой надежды свод.
Былые страсти, сны, нелепые обиды —
Вот то, что мне века покоя не дает.

А видеть довелось не только мелодрамы —
Трагедии любви, софокловым под стать!
Безжалостно песком шлифуют хрупкий мрамор,
Чтоб прочность, красоту и блеск ему придать.

И вот стою. Держу. Я, вроде, беспристрастна,
Но душу обвила тугим кольцом тоска —
Быть может, оттого, что всё уже напрасно:
Ведь замка больше нет — есть только горсть песка.

Пушкин в Британии
Акростих

Прощай, мой незабвенный старый друг,
Утех былых свидетель и напарник.
Шалишь? Шаманишь? Разрываешь круг
Коварных игр и слов высокопарных?
Иль ты считаешь, я тебя забыла?!
Ну что же, в нашей жизни много было
Весёлых и прекрасных авантюр,
Больного одиночества весталок,
Роскошных белых платьев haute couture
Изысканного запаха фиалок.
Туманных грёз, беззвёздности ночей,
Абсента, и шампанского, и виски,
Не вовремя затушенных свечей,
Излишних объяснений и речей,
И пафоса стареющей актриски.

Два пейзажа
Ностальгический сонет

С берёз неслышен, невесом
Слетает жёлтый лист.
Михаил Исаковский

Мне с этим жить до гробовой доски.
И значит, нужно привыкать смиренно —
Боль прятать за улыбкой Гуинплена,
С трудом сглотнув тугой комок тоски.

Так отчего в промозглый Новый год
Я вновь игрушки вешаю на пальму
И память выжигаю, как напалмом,
В надежде, что «до смерти заживёт»?

А два пейзажа так и не слились
В душе моей в единую картину.
И вот над экзотической куртиной
С берёз летит неслышно жёлтый лист…

И ностальгия колет сердце. Но
Я новое рисую полотно.

Последних трамваев стаи

По улице моей который год
Не пролетают певчие трамваи,
Они в депо забытом сбились в стаи,
Чтоб совершить последний перелёт

В далёкую страну разбитых грёз,
В печальный край несбыточных желаний,
Нечаянных чужих воспоминаний,
К несчастью, не воспринятых всерьёз.

Бесповоротен путь. Уже пора
Трамваям стать бесформенною грудой.
Прощальный клич вожак их красногрудый
Издал, перебудив народ с утра.

Услышав этот, полный боли крик,
Апофеоз мучительных агоний,
Смахнул слезу натруженной ладонью
Измученный бессонницей старик.

Трамвайный клин взлетает в облака.
Щекочет ноздри едкий запах дыма.
И тает бледный след неотвратимо.
И падает безжизненно рука.

Осенняя элегия

Мне на плечо прилёг последний лист:
был справа тополь небольшого роста.
Михаил Найдич

Мне на плечо прилёг последний лист
Опальной тополиной эполетой.
Хрустальный воздух чист и серебрист.
Пурпурная крылатка бересклета
Малиновкой слетает мне в ладонь,
Отдавшись аквилону на закланье.
Пусть осени разгневанный огонь
Дотла спалит блаженные желанья!
И я, освободившись от оков,
Вдохну покой и благостную негу,
А тихий ангел из-под облаков
Пошлёт нам свет — предтечу первоснега.

Моя Дина (по мотивам Якова Азриэля)

Иаков:

Дочь моя,
Дина,
Больше
Не разговаривает.
Она просто сидит в углу,
Беззвучно шевеля губами,
И раскачивается — взад-вперёд.
Взад-вперёд…
Стоит к ней прикоснуться, она вздрагивает
И тихо стонет.

Прежде чем случилось то, что случилось,
Она, бывало, часами читала.
У мальчишек не хватало терпения
Изучать свитки Закона, которые я им принёс.
Они считали секунды, чтобы можно было поскорее убежать во двор и поиграть.
Но она и Иосиф всегда оставались со мной, чтобы задать свои вопросы.
Они упрашивали меня объяснить какой-нибудь трудный стих,
Им нравилось слушать мои притчи,
Они клянчили, чтобы я рассказал новую сказку.

Она так усердно молилась.
Даже усерднее, чем Иосиф.
Закрывала глаза и слегка раскачивалась.

Но она больше не молится.
И не говорит.

То, что случилось в Сихеме,
Случилось.

Неужели всё должно было закончиться именно так?

Теперь она просто сидит в углу.
Моя дочь,
Дина.

Лия:

Моя дочь,
Дина,
Не говорит ни слова.
Она просто сидит в углу,
Раскачиваясь — взад-вперёд….
Взад-вперёд…
Когда я подхожу к ней и пытаюсь обнять
Или взять её за руку, или расчесать её растрёпанные волосы, или просто утереть ей слёзы,
Она отстраняется от меня, поджимает острые коленки к груди,
Сворачивается в клубочек, катаясь взад-вперёд,
Взад-вперёд…
И едва слышно стонет.

Бывало, она забегала на кухню и бранила меня за то, что я слишком много работаю,
И умоляла меня, чтобы я разрешила ей помочь мне.
Она не позволяла мне сбивать масло
И таскать воду из колодца.
Когда я месила тесто и пекла субботнюю халу,
Она садилась рядышком и развлекала меня своими замысловатыми фантазиями,
Своими волшебными сказками, которые всегда заканчивались одинаково:
«Они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Она любила козлят и каждому давала имя,
Болтала без умолку про то, что съел на завтрак каждый козлёнок,
Какой из них рос хорошо, а кому требовалась особая забота.
Если какой-то из её козлят вдруг болел, или пропадал, или умирал,
Она безутешно рыдала.

Когда она доила коз, она всегда пела.
Порой я даже забывала про прялку,
Заслушавшись её песен
Про высокий белый Храм из жемчуга и слоновой кости,
Который когда-нибудь возведут её братья.

Она любила не только козлят, но и ягнят, телят и осликов,
И даже громадных псов,
Которых мой муж и мои сыновья брали с собой для охраны овец.
Я не осмелилась бы приблизиться к ним, но Дина
Обнимала их, гладила по холке, щекотала им шею и живот.
А они облизывали её, как будто она была их щенком.

Однажды она нашла раненого ястреба.
Я была уверена, что он умрёт — крыло его было перебито стрелой,
И он потерял много крови.
Но она и сын Рахили, Иосиф, перевязали птице рану
И по очереди кормили его с рук,
Пока он не выздоровел,
Пока он не улетел.

Но теперь она не смотрит ни на козлят, ни на собак, ни на птиц.
Она просто сидит в углу, раскачиваясь — взад-вперёд.
Взад-вперёд…

И плачет.
Моя единственная дочь,
Дина.

Иосиф:

Моя сестра,
Дина,
Больше не разговаривает.
Ни со мной.
Ни с кем.

Когда мы были маленькими, мы вместе играли в «дом».
Отец вырезал нам из дерева кукол;
Дина давала мне куклу-мальчика —
Мы назвали его Авраамом,
А себе брала куклу-девочку — Сару.
Куклы вместе пекли песочные куличики, восседая на песочных стульчиках,
А потом ложились спать в свои песочные кроватки.
Она качала куклу-голыша, Исаака, в игрушечной люльке,
Сделанной для неё отцом, и пела своему малышу колыбельные,
А потом наряжала его в цветную кукольную рубашонку, сшитую тётей Лией.
Мои братья смеялись надо мной и дразнили «маменькиным сынком»,
Но меня это не трогало — до тех пор, пока Дина соглашалась со мной играть.

Отец каждое утро учил нас.
Но после того как мои братья убегали играть в «войнушку»,
Или в мяч,
Или охотиться на птиц,
Дина и я оставались с отцом,
И он отвечал на все наши вопросы, даже глупые:
«Почему пшеничные снопы не кланяются?
А звёзды?
Почему солнце не синее или красное?
Почему луна не всегда бывает полной?»
Отец ласково гладил Дину по волосам, трепал меня по плечу.
И отвечал на все вопросы.
Лишь на один вопрос Дины — «Почему люди делают другим больно?» —
Он не знал ответа.

Но теперь, когда я захожу к Дине по вечерам, она больше не задаёт вопросов.
Она не хочет говорить.
Даже не кивнёт мне.

Отец думает, что надежды нет.

Но я не сдаюсь.
Я разговариваю с ней.
Может, она что-нибудь слышит.
А вдруг она слушает.

Сегодня утром я нашёл старых кукол
И решил принести их Дине.
Я снова буду «Авраамом», она — «Сарой».
Может быть, их устами она поговорит со мной.

Только отец хочет, чтобы завтра я отправился на север
Навестить братьев, пасущих наши стада.
Но как только я вернусь, я принесу кукол Дине
И достучусь до неё.

Я должен.

Потому что она просто сидит в углу.

Раскачивается — взад-вперёд.
Взад-вперёд…

И держится за живот.

На шестом месяце.

Моя сестра.

Дина.

 

Авторская справка: Людмила Чеботарева, Израиль

Людмила Чеботарева (Люче) Поэт, прозаик, переводчик с иврита, английского и испанского языков. Автор и исполнитель песен. Член Международной Гильдии Писателей, Международного Творческого Объединения Детских Авторов (детская и юношеская редакции), Союза русскоязычных писателей Израиля, Международного союза писателей "Новый современник". Закончила с отличием факультет романо-германской филологии Воронежского госуниверситета. Жила в России, Украине и Белоруссии. С 1993 года живет в Израиле в городе Нацерет Илит. Организатор, лауреат, призёр, финалист и член жюри многих сетевых литературных конкурсов. Автор шести стихотворных сборников и одиннадцати книг для детей. Учредитель и Президент Международного Фестиваля русской поэзии и культуры в Израиле "Арфа Давида".