20.05.15 в 18.25

«К ЧЕМУ ИМ СУКНЫ АЛЬБИОНА?…»

***
К чему им сукны Альбиона
и мериносовая шерсть,
шинель любая — похоронна,
в дешевой — легче помереть.

Сукном заполнен ряд калачный,
дуэльный ряд, края границ,
и в том итог сукна печальный:
все больше рыл и меньше лиц.

Здесь тонкорунный не при деле
барашек нежный, меринос,
речь не о нем, речь о шинели,
о том, насколько колок ворс,

о том, что серости наследство,
как номер лагерный длинно,
и что клеймо родного места
вновь проступает сквозь сукно,

и мокрой шерсти душит ворот,
кольцом сибирский лес горит,
барашек блеет, эхо вторит,
напоминая гул молитв.

***
Незаметно, как воздух,
как счастье, в каком — то году,
где обычные дни растворялись
в наборе забот или связей привычных,
где входили в подъезд,
кнопку лифта нажав на ходу,
в окруженьи щелчков и мелодий оборванно птичьих,
поднимались в квартиру,
забросив на вешалку плащ,
проверяли взволнованно хрипнущий автоответчик,
приближался отъезд,
отголосками прежних удач
заполняя земные пути в освещении млечных.
Все в пустеющих комнатах,
все по другому звучит —
прежний шепот любовный
вернувшись, разносится громче,
пересадку сердец заменяет обычный транзит
через ту, узловую,
с прилипшим названием « Дольче ».
На любом направленьи, пропитанном запахом шпал
и весенней воды, в разноцветных разводах мазута
прежней жизни не встретишь,
не то, чтоб ее потерял,
но значение сжалось и стала короче минута.
Что осталось еще?
Пониманье на уровне глаз,
обреченность волны и последних ее привилегий
обходиться без слов,
даже если слова без прикрас,
незаметны, как воздух,
как финишный воздух в забеге.

***
Добравшись до точки, с которой вся жизнь на ладони
вновь, странно увидеть в масштабе уменьшенном резко,
знакомую местность, себя и людей на перроне
у рельс молчаливых, натёртых разлукой до блеска.

Не нужно ни слаще находок, ни больше потери,
понять, что оно неизбежно, вернувшись в былое,
пройдя через все дермантином обитые двери,
и всё, что не лечится, вылечив соком алоэ.

Под вечер, мы с мамой спускаемся к Волге за дранкой,
прибъют её ромбами, оштукатурят, покрасят
(я думаю, охрой, а короб печной – серебрянкой),
и кончится лето. Завянут вьюны на террасе.

А в актовом зале, где старенький кинопроектор
выкраивал белый из чёрного конус сегмента,
наш бравый физрук, что впоследствии станет директор
учил приглашенью на вальс с хитрецой комплимента.

Так было – ошибки не в тягость и все ещё живы,
но даже любовью, не склеить деревья из щепок,
чтоб снова под ветром шумели дубы и оливы.
Нет, всё затвердело, как в трещинах гипсовый слепок.

Ладони не видно — ведь контур её необъятен,
но так всё знакомо, как будто ушёл и вернулся.
Чернеет пространство и слепнет от солнечных пятен,
а холода полюс всё ближе к биению пульса.

Забудется фраза, отлитая в гладь афоризма,
останутся только родные глаза и прощанье,
крупицы тепла, что хранят рукописные письма
и жизнь на ладони. Притихшая, как покаянье.

***
Б.Н.

Вечно дым воспоминаний сладок,
сердце полно горечью опять:
означает слов любой порядок,
говорить по — русски, значит врать.

Короток февраль. Весны не будет,
накатил безумный вал орды,
путь ее — стоять на перепутье,
сделав жизнь причиной для вражды.
,
Дай мне ошибаться в этом, Боже!
На спине мишени крест несу,
ни людей, ни проблеска, похоже,
мы навек простимся на мосту.

Так и есть, лежу в клеенке черной,
под цветами бездна, точка RU.
И все дальше в жизни обреченной
поцелуй на мартовском ветру.

***
Время тикает, катится, мчится,
уходя, возвращается вспять,
забывается, тянется, длится,
чтобы в реку свою же нырять.
Время рвется, латает прорехи,
тает струйкой песочной легко,
нас к себе приручает навеки,
или мы приручаем его?
Время судит, прощает и учит,
знает цену безоблачных лет,
под мелодию «Besame Mucho»
все меняет щелчком кастаньет,
растворяет кристаллы потери,
опускается с ними на дно,
время лечит, отметив те двери,
где потом убивает оно.

***
Рисунки гвоздиком на стенах, а под ними
гитарный дриблинг, ветер в голове
и слово емкое, как номер на латыни
к какой-нибудь шестнадцатой главе.

в следах и жженьи бритвенных порезов,
апрельской липой надышавшись впрок,
из раздевалок школьных, из подьездов
сердечной смуты торкнется росток

и не успеет покраснеть шиповник,
и встретиться монетка с мелким дном,
проснется муж, который был любовник,
и запылится фикус за стеклом.

В прививках ревности, и новизне повтора
роднит нечаянно любая чепуха,
прости за то, что все минует скоро,
вверх увлекая тяжестью греха,

там сладок дым и едок запах гари,
слезой, на миг, пространство застеклим,
все, что цвело, все, что легло в гербарий,
латынь подпишет именем другим.

***
Стареют вещи, дом, любимые стихи,
счастливый шар вчерашней лотереи,
кора деревьев с запахом трухи,
песок, земля и небо — все стареет.

Стареют, не меняясь, голоса,
но узнаешь и слышишь их иначе,
стареет за диваном полоса
ремонта давнего с попойками на даче,

стареет музыка присохшая к губам,
не забывая нашего начала,
стареет лестница ведущая к дверям,
возле которых сердце замирало.

Какой еще предмет не назови
и, что б еще легко не вспоминалось,
вращается, как глобус на оси,
по оборотам вычисляя старость,

и снова возвращая к давним снам,
где звери, падая встают в дешевом тире,
и расставляя вещи по местам,
пройдя наощупь по ночной квартире.

***
В России скоро лето, с тополей
пух клочковатый полетит неслышно
по холодку, по холодку слышней,
как говорят «пока» или «не вышло»

Звереет перекличка голосов
в осинах цвета воспаленных десен,
здесь все знакомо, и расклад таков,
что лучше говорить: «еще не осень».

Не все опять впервые, в зимний день
узоры безнадеги свиты туго,
солдат несет фанерную мишень,
ни крика при падении,ни стука.

Все, как по нотам, года времена
текут по венам, но кислинку страха
и горечи впитавшая слюна
застряла в горле мыслящих инако

и, слава богу, мы давно не там
где ночью ветер Нового Арбата,
так пробирал, крутил под аркой хлам,
чтоб двум влюбленным нашим именам
не снились больше лето, липа, мята.

Авторская справка: Михаил Матушевский Израиль

Родился в г. Самара ( Куйбышев, 1947 ). Окончил Политехнический, преподавал в Строительном институте. Хорошо изучив все способы передачи тепла в технике, понял, что в жизни существует еще несколько способов, и один из них - Поэзия. С 1990г., подписав бумагу о том, что «не исполненных обязательств перед Родиной не имею», живу с семьей в Израиле. Все прожитое уместилось в две книги стихов: “Нет причин возвращаться”, 2007г., Тель - Авив и “Эхо тепла”, 2013г., ( Национальная библиотека Израиля, Иерусалим ).