babinov paddington

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

КН. КОЗЛОВСКОМУ

Друг бардов английских,
любовник муз латинских…
Мы ваши отблески
на невских и летейских…
Мы — лес и сало на балтических волнах.
Мы — ваши ноги в стременах.
Отчасти отпрыски.

Свет петербургский иже с ним московский
не ценят юность бедную, дружок —
мир кругл, но узок, как любой масонский,
объявленный спасательным кружок,

как воротник, затянутый вкруг шеи,
как петли тех — и я бы мог — вкруг шей,
но зол и весел — веселей и злее,
чем плоский и карательный Cruikshank,

что так карикатурно одинаков,
как незаконный сын: умён, прыщав.
Всё глушь, mon cher — и Лондон, и Саратов.
Стихи одни, бесстыднее прияпов…
(зачёркнуто)… гармонией трещат.

Простясь с мечтой и бл»едным»? идеалом,
вернись домой, включи любой аннал —
всё те же лица, тем же номиналом,
какими нас увидел Ювенал.

Прими, однако ж, сей простой этюд
со знаменитой русской latitude.

Я сам архангельский
(хабаровский, мордовский)
пишу стихи
(меня переживут),
друг бардов английских
(морошки бы, морошки)
любовник муз
(и я бы мог — как шут).

ЛОНДОНСКОЕ

1
На террасе ночного бара на двенадцатом этаже люди в темно-синих костюмах и белых сорочках без галстуков пьют и кричат,
жестикулируют, обсуждают Монголию, Украину.
Ветрено. Справа воткнут The Gherkin, слева торчит The Shard.
Я, пожалуй, развернусь. Потушу сигарету. Пусть ветер дует мне в спину.

Как на острове Врангеля птичий базар.
Размахивая крыльями в манжетах и запонках, они ищут, где приземлиться.
Они решают судьбы незнакомых им стран.
Аргентина, Гайана, Мексика, Греция… небо, Иран.
Я отвожу глаза.
Я такая же птица.

Иншалла вам, решатели судеб за 200-кей паундов в год,
обременённых ипотекой, страховкой, северным ветром, больной альцгеймером девяностолетней свекровью
или тёщей, которую рак всё никак не сгложет.
Всех нас когда-нибудь кто-нибудь или что-нибудь раз и навсегда взорвёт.
И пусть оно зовётся не Хасибом Хусейном – а, например, любовью,
а норд-вест разметать останки поможет.

2
Они опять обсуждают судьбы Египта и Украины.
В одной руке сигарета, в другой — экстра драй мартини.
Крылатые мы, но нелетающие — пингвины.
Низкое небо почти уже падает нам на спины.

Как было сказано ранее, я такая же птица.
Официантка родом из Вроцлава принесёт мне взрослого яда, чтоб отравиться.
Она весьма привлекательная отроковица.
Ей хочется в стаю. Она старается зацепиться.

Менеджмент, клиринг, лизинг и другие виды эротического массажа.
Ты же меня лю-биллинг, ты же умная женщина, Маша!
Твоё дупло нашли знатоки родного пейзажа.
Камердинер Яша отведёт к нему за бутыль дешёвого ассамбляжа.

Эй, а мы отклоняемся от сюжета.
В одной руке драй мартини, в другой — сигарета.
Пингвин утирает лоб белым флагом манжета.
Эта песенка спета, мой друг, песенка спета.

ДЕВУШКА ИЗ ИПАНЕМЫ. MIDDLE AGE CRISIS

говорят не за горами время пожухлых листьев
вглядись мол в себя на предмет неизлечимых болячек
вредных привычек и точек. Ah, por que tudo e tao triste!
время любить загорелых весёлых соплячек!

время застыть и глазеть как время проходит мимо
глядя поверх тебя как девушка из Ипанемы
мимо бессмертных Фрэнка Синатры и Тома Жобима
улыбаясь кому-то застывшему там где мы – не мы

там куда от болячек везут тебя исцелиться
король Артур и сестра его нежная рыжая фея
где живут имена но затираются лица
где Эвридика, любя, не узнает при встрече Орфея

где вечная Ипанема и волейбол на пляже
где Орфей поёт для вольных и голых жителей Авалона
где время любить загорелых весёлых соплячек
где смерть эталонна где смерть это нежное голое лоно

ЛЕДИ ДЖЕЙН

Малышка леди Джейн, форева свит сикстин,
не плачь по волосам, пустившим корни в травах!
(нет, мы, конечно, не забудем не простим,
но меж самих раскол на мёртвых и неправых)

Ты бродишь среди нас, неугомонный дух,
пугая по ночам торжественных гвардейцев
(а, что любовь и власть – одних природ недуг,
известно со времён троянцев и ахейцев)

Бедняжка леди Джейн! Совсем без головы
не углядеть ворот, ведущих к вольной Темзе
(ах, королева, ах – я болен, как и Вы;
по шее – и топор; я болен ровно тем же!).

РЯДОВОЙ РАХМАНИНОВ

Не жалей ни меня, ни прочих нас —
мы родом из века каменного,
но, Господи, слава Тебе, что спас
рядового Рахманинова!

Мы пошьём войну на любой заказ —
хоть тотальную, хоть приталенную,
хоть со стразами, хоть без всяких страз,
необъявленную, отравленную.

Санитар, санитар, не тяни, бросай —
не того потащил ты раненого.
Не спасай меня, но во мне спасай
рядового Рахманинова.

ТАУЭРСКИЙ МОСТ

На Тауэрский мост вхожу, поджавши хвост.
Так лезут на чердак, где бабушкина рухлядь
над бездною висит, как Тауэрский мост —
куда её качнёшь, туда она и рухнет.

Как будто два ферзя на шахматной доске,
с подливой ила съев окрестные фигуры,
осталися одне на тонком волоске —
две бабы, две сестры, две королевы-дуры.

Сгущённый океан, ужатый под корсет —
начало всех калькутт, вирджиний и дерзаний!
Я потерял билет на дарвинов ковчег,
я вымер, как скелет музейный динозаврий!

Найдётся ль тот чердак (практически — чертог),
где сложены слова в старинном, твёрдом виде,
где скажешь «oh my God!» — и возникает Бог?
Почтенный консультант в седом шотландском твиде

с подкладкой из любви (потёртый крепдешин),
с улыбкой на губах, уже шепнувших «sorry»,
уходит по реке прочь от вершин, вершин
туда, где горизонт, где горизонт и море.

МЫШКА

вот идёт счастливый человек
и вокруг взирает без опаски,
а за ним — несчастный человек
(у него слезящиеся глазки),
а за ними — голый человек
даже без набедренной повязки,
а за ними — первый человек
в старой гэдээровской коляске,
а затем — последний человек,
за повозкой, за последним хаски

Пушкина весёлого везут,
Гоголя усталого везут,
Мусоргского пьяного везут,
боярыню Морозову везут,
мамонтёнка юности везут,
чтобы заморозить нас во льду.
И к стене, приклеенной ко лбу.

Вот приходит младшая любовь,
чтобы печь из человека пышку.
Вот приходит средняя любовь,
над повидлом вкручивая крышку.
Вот приходит старшая любовь,
превращая человека в мышку.

тихо тихо к сердцу и уму
я тебя любимую прижму

ПЛЕСНУЛИ УАЙТ-СПИРИТОМ

На нас плеснули уайт-спиритом, мы сливаемся с серым холстом,
мы становимся еле заметными пятнами в зимнем пейзаже —
два клошара с бутылью гамэ на ветру под мостом,
затираем друг друга из памятей, меркнущих заживо.

Как две голые ветки соседних деревьев зимой,
мы сплелись в нарисованном тушью тактильном узоре.
На нас плеснули уайт-спиритом, нам забыли дорогу домой,
нас, как тающий снег, выжимают в голодное море.

Нам простили долги, исключили из книги живых,
нас поставили буквами Пушкину, Данте, Шекспиру,
на нас плеснули уайт-спиритом, бросили без позывных,
да к кому нам взывать! – мы тождествены целому миру,

и это Бог глядит из наших глаз
на мир где красота съедает нас.

СТЕЖОК

Мне подарили на челне
дубинку и мешок
и право сделать на руне
единственный стежок.

К себе подтягивая нить,
откусывая связь,
хочу судьбу переменить,
себя посторонясь.

Хочу зашить овраг небес,
заштопать их носок —
но почему-то в тёмный лес
опять ведёт стежок.

«Какой ты швец!» — смеются чтец
и на дуде игрец,
которым голоса протез
ковал глухой кузнец.

Струится из дыры в носке
кудрявый господин
и пишет ветром на песке:
«Ты — царь Живиодин!»

Легка бикфордова кишка.
Пинкфлойдова стена
в стране дубинки и мешка
не так чтоб и сплошна.

Мой утлый челн среди стремнин
найдёт к руну струю.
Я — бедный царь Живиодин,
и я немножко шью.

ПОЧИТАЙ МНЕ ПУШКИНА ПЕРЕД СНОМ

почитай мне Пушкина перед сном —
что-нибудь про няню и про кота
пожалей, что бьётся добро со злом —
да не добивается никогда

положи ладонь на больной висок
обещай любить на краю земли —
там, где наши жизни ушли в песок,
прошепчи мне спи и скомандуй пли

Олег Бабинов, Великобритания

Олег Бабинов родился в 1967 году на Урале, в Свердловске (сейчас Екатеринбург). Окончил философский факультет МГУ по специальности "социолог". В настоящее время проживает в Москве, где работает консультантом в области управления рисками. Лауреат поэтических конкурсов. Стихи печатались в журналах "Лиterraтура", "День и ночь", "Ковчег", "Рижский альманах". Автор поэтического сборника - "Никто" (издательство "АураИнфо", Санкт-Петербург) - приз Открытого чемпионата Балтии по русской поэзии (портал stihi.lv).