фото-костюм-683x1024

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

Друг бардов английских,
Любовник муз латинских,
Сегодня проживает в Бийске,
В изгнаньи, где забот кретинских
Вам скучна будет череда,
Но, не ему. Он прям и весел.
Всё, что имел, привез сюда,
Диван, и пару мягких кресел,
Библиотеку, винный шкаф,
Нетленные стволы Лепажа,
Остатки денег. Подустав
От лет богемных, эпатажа,
Своих завистливых коллег,
Девиц нескромных, вечных пробок,
Он убежал на бийский брег,
Где так порой мороз неробок,
Завёл собаку для охот,
Компанию для преферанса.
Он здесь – забавный доброхот,
Гость из эпохи декаданса,
Докучливым сибирякам
Способный рассказать немало.
Шумит за окнами река,
Он говорит, слегка устало,
О том, о сём, о жизни «до»,
О бардах, и латинских музах,
О рандеву с Бриджит Бардо,
Еще во времена Союза.
Взбодрённый тостами (без счёта),
Он замолкает лишь тогда,
Когда, забывшись, спросит кто-то:
«Но, что вас привело сюда?»

Изумруд

«…Но никакие звезды не убьют
Морской воды тяжелый изумруд.»
— Осип Мандельштам

Я уже не боюсь экзамена —
Отпустила генетика мамина.
Предо мною земли окраина.
Точит червь остатки дерев.
На скале, поджав ноги, в позе,
Мандельштам восседает Осип, —
Где тебя нынче черти носят?
И добавит по-польски, — пся крев!

Нам заря отзовется искрами.
Улыбнусь в смущении искреннем,
От волнения горло стиснуло,
Но, чуть позже, преодолев,
Расскажу ему, как мы выжили,
Кое-кто с жигулями, да ижами,
Остальные босы, да обижены,
Испокон, от адамов и ев.

Доберемся до моря с гением,
Когда день распростится с тенями,
И воды, разомлевшей от трения,
Отрябит прозрачный шартрёз.
Он прикроет глаза ладонями, —
Разве север и юг — антонимы?
Отчего, даже лет на склоне мы,
Так не любим этот вопрос?

Изумруда оттенок спелого
Не старайся, дружок, подделывать
Видно, долго Создатель корпел, его
Прививая морской волне.
И, не веря в компаса прения,
Мы вернемся на сушу с гением,
Убеждённые, тем не менее,
Что цвета не стереть извне.

Душанбе

Вот антикварный Душанбе:
Ненужной рухляди развалы,
Рам опустевшие овалы,
Часы, тарелки, и пиалы.
Но, что же мне купить тебе?

Что сможет осветить приезд,
Смягчить акценты, сгладить ранты?
Погоны, звёзды, аксельбанты,
Модель фрегата «Гордость Нанта»,
Нательный православный крест?

Я просто привезу свои
Рассказы, подпись к фотоснимку.
Я жду, что мы уснём в-обнимку,
И, сам Творец над нами дымку
Соткёт, как в виршах Навои!

Циник (роман в стихах) — первая глава

Вступление

Начну размеренной строкой,
Подобно моему кумиру,
Который, за «большой рекой»,
О коммунальных пел квартирах.

Найду предмет событий, мало ль,
Лишь утро тронет кромки крыш,
И лист, что за ночь вниз нападал,
Ты туфелькой разворошишь,

Идя к своей прелестной Mini,
Оттенка утренней зари.
Смотри! Вот-вот уступят сини
Свою заботу фонари!

Но, город дремлет потаённо,
Недвижна паутина, в ней
Покой детей, тела влюблённых.
Под утро дышится ровней.

Глава 1

А мы вернёмся ненадолго,
Лишь на пятьсот минут назад.
Где с Шошею скрестилась Волга,
Угодья дивные лежат,

Cредь них дом отдыха с отелем,
И первоклассный ресторан,
Туда, лечиться на неделю,
Как повелели доктора,

Уехал мой герой. Виталий
Он звался. Отроду ему,
Уж сорок восемь отсчитали.
Он холост был, и, потому,

С собой, в подобные курорты,
Возил девчонок для забав.
Чуть утро, оправляя шорты,
И чуб седой со лба убрав,

Бежал Виталий, бодрой рысью,
Вдоль ровно стриженых дерев,
И, на открытом солнцу мысе,
Шесть километров одолев,

Упорно занимался йогой,
Которую предпочитал
(Всегда, к тому же, плавал много,
Имел недюжинный закал,
Но, нынче ощутил усталость
От государственных забот –
Простуда, может быть сказалась,
Иль кризисный донельзя год).

А спутницы, меж тем, лениво,
С кроватей щурились на свет.
Их за окном перспектива
Слегка пугала, и, нет-нет,

Они друг дружку поддевали,
Мол: «захолустье — твой удел!»,
Пока не приходил Виталий,
Тогда клубок дрожащих тел
Сливался в утренний молебен
Любви, и дружбе, и теплу,
Так сладостен, так непотребен…
Потом, умывшись, шли к столу.

Я здесь описывать не стану
Их трапезу. Сей ритуал,
Пускай был сытен, но, местами,
Дотошный критик замечал
Прорехи, тут и там, в меню,
Но, слову я не изменю!

Итак, поев блинов и каши,
Спускались вниз герои наши,
Наполнить шумом вестибюль
Тамара говорила: «Юль,
Пойдем сегодня на массажик!»
«Конечно, но сперва в спортзал!»
Вот это жизнь! Порою, даже,
Виталий властно подзывал
Портье, то, заказать им баню,
То, лошадей пуститься вскачь,
То, в ресторан, котлет кабаньих
Вкусить, под квас и спотыкач.

Зарёй зарделся день четвертый,
И скука силой налилась,
События такого сорта
Нам всем знакомы, но, alas!
Им сладу нет. Мужчинам ведом
Симптом хандры — тоска подруг.
Скандал подчас приходит следом,
И, разорвать порочный круг
Способны только развлеченья,
Внимание, или дары,
Но, лучше, их объединенье.
Что ж, эти правила игры,
Виталий знал не понаслышке,
И, к испытанию был готов,
Он предложил поехать в Мышкин,
Но услыхал: «Ну, нет! Не то!»

Вздохнув притворно: «Dio mio!»,
С улыбкой легкой мудреца,
Из-за спины, как Игорь Кио,
Он ловко вынул два ларца,

Чья глубь, под итальянской кожей,
Скрывала золото серёг.
Тут был восторг, любовь, и всё же,
Покой курортный не сберёг
Виталий этими дарами,
И, в пятницу, в полночный бег
Собрались, чтоб ожило пламя
В горниле модных дискотек.

И, погрузились, без оглядки,
В переодеванье, «перекрас»,
Потом, скользя по Ленинградке,
Трещали, словно в первый раз
Огней увидев блеск столичный,
От возбужденья обалдев,
Меж тем, Виталий иронично
Следил за состояньем дев……

Я стал звучать как мой отец

Я стал звучать как мой отец
Покойный. Он любил, смакуя,
Ругать вождей, и, наконец,
Сменилась власть, но, ждал другую

Мой папа. Снова, кипятясь,
Он баррикады битв застольных
Воздвиг, но вновь сменилась власть,
Оставив папу недовольным.

Был убежденный демократ
Родитель мой. Мир его праху!
Хорош был в споре. Не Сократ,
Но, прежде чем порвать рубаху,

Мог аргументы предъявить
Другие, сложные порою,
И их сплести в тугую нить,
Свой в споре перевес утроив.

По вечерам, когда часы
Еще отсчитывали девять,
Жизнь нашей средней полосы
Вдруг замирала. Не прогневить

Мне было важно, дабы мне
Программу «Время» разрешили
Смотреть. Ведь в сумрачной стране,
В которой мы когда-то жили,

Все «новости» свелись в одну,
И лучшие страны спецкоры
Ежевечерне, всю страну,
В программе той «лечили» споро.

Мой папа наслаждался. Нам,
Двум сыновьям, и бедной маме,
Он объяснял, что грош цена
Тем штукарям в телепрограмме.

И, каждый раз, когда вожди
Лобзали в губы возле трапа
Им дружественного арапа,
Руками всплескивал мой папа,
Крича, – Татьяна, погляди!

Давно в маразме, наш дур-р-рак,
Целуется с арапом снова!
И, громко возмущаясь так,
Лелеял злую едкость слова.

Тут не выдерживала мать,
Раздражена отцовской злобой, —
Но, Марк, ты можешь перестать?
Ведь завтра детям в школу, оба

Друзьям, как притчу, принесут
Твоих ругательств эскапады.
У Сашки выпуск «на носу».
Зачем все это? Значит, надо! —

Взрываясь, папа отвечал,
Экран меж тем вещал, мерцая
Они бранились, горячась.
И уходил, не до конца я,

Ни с кем из предков заодно,
Хотя и чувствовал подспудно,
Что желчь отцовская — зерно,
И прорасти ему не трудно

В моей подростковой душе.
Будь жив отец теперь, я верю,
Прочтя, он бы вскричал, – «туше!»
Как и тогда, в СССРе.

Устрица

Я устрицу нашел вчера
В густой копне твоих волос.
На крыше пели флюгера,
И жаркой ночью не спалось,

И я ножом ее раскрыл,
Достал лимон, и вилку взял.
В окно влетали комары,
У ламп с разлета тормозя.

Дышала трепетная плоть,
Так беззащитна, так хрупка.
Ее не в силах уколоть,
Я вилку отложил пока…

…Я поднял голову. Блестел
Устричным соком губ овал,
И влажный контур наших тел
Июль рассветом накрывал.

Предвоскресное

Там не будет ни боли, ни злости,
Ни табличек мемориальных.
Пригласят нас в последние гости,
И войдём мы, зажав себя в горсти,
Подустав от речей поминальных.
Нам укажут лучшее место,
Потому-что наше навеки,
И, все в белом, как божьи невесты,
Даже те, кто неинтересны
Прежде, ныне от этой опеки,
И любви, станут солнца краше,
И спокойнее, чем отлив,
Что в безветрии солнцем гашен,
Оставляет влажные пляжи,
На прорезавшейся мели.
Не нужны ни скамьи, ни стулья.
Ног не чуя, легко паря,
Мы займём свои соты в улье,
И за нами присмотрят горгульи
До заветного декабря!

Ода мудакам

Мы нынче гуляем на озере Комо,
И смотрим на толпы людей незнакомых.
Здесь сонмы туристов, порой с рюкзаками.
И многие кажутся нам мудаками.
Такие в рюкзак, вперемешку с носками,
И водкой дешевой, кладут Мураками.
И, даже осмеянные литваками,
Кичатся подбритыми голо висками.
И сердце от нежности сжало тисками —
Мудак, что на Комо — мудак, что на Каме!

Завзятому холостяку

Отлично, когда есть тяга к
Рифме, и джазу, и мягок
Голос, и плавны шаги, и
Женщины рядом нагие.
Славно! Прошло две трети, и
Треть впереди столетия.
Чего не хватает? Третей двух, и
Кольца на руке, или в ухе,
На самый худой конец, и
Балкона в центре Венеции,
Плеска воды под ногами, и
Радостей моногамии,
Мешка, верёвки, и гирек, а
После, и панегирика.

Пока воет вьюга

Дрожит, оборванная в хмеле,
Прозрачной ткани занавесь.
Разбросаны вокруг постели
Его ботинки, да и весь
Помятый ночью гардероб.
За окнами ярится вьюга.
Слегка нахмурив чистый лоб,
Спит мимолетная подруга.
Рука, упав на исфахан,
Чуть согнута и недвижима.
Ей, видно, снится чепуха,
Сквозь время проплывая мимо.
Герань и кактус на окне,
Гигант-лимон у шифоньера
Глядят, осознанно вполне,
На сей образчик адюльтера.
Цветы о людях говорят,
На снежные круги уставясь, —
«Нам кажется, у них навряд
Ли сможет появиться завязь!»
Растения меж собой ворчат,
Но, их не слыша, дремлют двое.
Она юна, а он женат…
А что же вьюга? Вьюга воет.

Авторская справка: Игорь Литвак, Великобритания

Родился и учился в Петербурге. Учился и работал в США, потом в Москве. Пишу стихи с 14 лет.