2016-04-18 16.27.34

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

Сатиры, сатиры…

Друг бардов английских, любовник муз
латинских.
Спираль истории — твой круг привычный,
Соблазн исследуешь,
микробом исполинским
летающий с капканом за добычей.

Судья — подкупен. А Фемида заблудилась.
Живучи персонажи Ювенала,
то лжесвидетели льют слёзы крокодильи,
то капеллан, упавший с пьедестала.

Фортуна тайно отмывает в термах римских
марксистский капитал, вся пресса в стрессе.
Из мифа в явь переселились Василиски,
восток ведёт в Европе поиск цессий.

Инстинкт первичный потерялся в сатиризме.
Сатиронимфы — тема педсоветов.
Сенаты вроде бы воюют с вандализмом, —
и делят неделимую планету.

Витки истории сжимаются в пружину,
расплющиваются во всех пределах.
Сник Апокалипсис.
Допив свой капучино,
вздохнул : а мне то что осталось делать ?…

Эмиграция

Ком земли и капля влаги.
Не вникая в колдовство,
у цветов учусь отваге
расцветать из ничего.

Возрождаться в горстке пыли,
пробиваться сквозь скалу,
прорастать зимой остылой,
в корни впитывать золу.

В чемодане, в складках шали
запах дачи, ворох лет,
разговорник обветшалый
и просроченный билет.

Приживаешься, бездомен,
не в траве, не в цветнике, —
то ли кактус
в чернозёме.
То ли лотос
на песке.

Ангел

Памяти Е. Ю. Гениевой

Миг рождения. Суматоха
счастья. Лёгкие парусами
раскрываются
с первым вдохом,
на земной удел
сдав экзамен.

Свет прольётся лучом
сквозь веки,
и телесный сосуд заполнит
солнцем
и цветным фейерверком.
Ангел тихо коснётся ладони.

Лунный ангел,
не чёрный, не белый,
караульный таящейся боли
на пути у земного тела.
Между датами —
Богомолье…

Если зло
загоняло в угол, —
словно рыцарь
под тайной присягой
отдавала чужому кольчугу,
в полушаге
от кончика шпаги.
Не таилась,
спасаясь забралом,
перед тем, кто готовил
расправу,
не смиряясь, — смеялась,
дерзала.
А в плену у недуга —
бесправна.

От укола в невидимый полог,
отделяющий
от невозврата,
от бездействия всех
глаголов
перепутались цифры в датах.

Возле незаживающей раны
ангел лишь на мгновенье
стал слабым :
спас от плоти земной. —
Слишком рано.
— Я могла бы стерпеть. Я смогла бы …

***
Сиротство, склоняется древко.
Потеря саднит сквозь года.
Бабочкой однодневкой
летаешь здесь иногда.
Письмо на ладонь опустилось
невидимой тенью крыла,
там, где ты поселилась,
у слов другие тела.

С иным — переводчиков мало
с их многоголосьем, с тобой
нам полуслов хватало,
взгляда, молчанья, любой
пустяк — колокольчик из детства,
один на двоих мотив.
Слову некуда деться,
вдох до конца не прожив,
безмолвие не превозмочь. —

Бабочка, крылья сложив,
запеленалась в кокон.
Ни отогреть, ни помочь.
Плещет в ракушки окон
чернильного цвета ночь…

Питерское ретро

Над баржей плыли в небо ритмы ретро,
по серой стылой дрожи — волн излом,
соборный гул несло разгульным ветром,
и в северную воду падал звон.

Бродили, танцевали неуклюже.
Купался в облаках промокший дом,
монетками дробилось солнце в лужах.
И были невесомы мы вдвоём.

А ветер в переулках балагурил,
мял отсветы на влажном полотне
канала, — в расплескавшейся гравюре
летел и растворялся ранний снег.

И мы на берег, выпив с мёдом чаю,
помчались, ты кольцо слепил в горсти,
снежки в Неву бросали, обручаясь, —
круги в воде мостам не развести…

— Как фото пожелтело. — Да, узнала,
сквозь время — будто на краю земли.
— Там бересклет разросся над каналом,
и дом всё тот же.
— Сквер? — Давно снесли…

***
За бесконечным забором певунья.
Воздух раскалывают крылья птиц. —
Плотное облако вольнодумья.
Тонкий просвет запрещённых страниц.

Те «эмигранты», из Архипелага…
Многая лета — отрыв от корней.
Проволока, слепота бумеранга,
шрам невозврата, неведенья, не
выбор попутчиков, два пуда соли, —
стёрты в ладонях этапы дорог.
Линия жизни — короста мозоли.
Суженой встречи короткий ожог.

Крылья расправились — я улетела.
Помыслов неутолённая власть.
Бабушка, помнишь, как ты хотела
в эти края попасть.

***
Светится в стенах Иерусалима
каплями в окаменелом песке
солнце застылое.
Странноприимный
берег у русла сухого пестрел
торбами странников.
Настежь ворота,
всем пилигримам —
один поводырь.
Говор торговцев,
лотков натюрморты.
И в двух шагах проступают следы
Бога, —
по лестнице,
вглубь лабиринта.
Камень ступеней стирается в пыль,
древние шрифты впечатаны в плиты,
в близкое небо врастают столпы.

Ветер окрашен в оттенки пустыни,
соль трёх морей проливают дожди,
стынут подсвечники
в стёклах витринных,
разноязычное эхо гудит
в сводах.
И прячется воля слепая
здесь, возле стен,
в непогасшей золе,
если огонь нелюбви запылает,-
вспыхнет во всех очагах на земле…
Вжиться в тебя,
берег обетованный —
в летопись здесь обитавших плеяд
вникнуть,
связав в узел меридианы.
А покориться —
всего только
взгляд…

Черновик

Выпал листок, твой почерк.
Как же дышать дальше…
Острые гвозди точек,
скрип половиц на даче.
Дырка от сигареты —
для сквозняка раздолье,
ясень, раздетый ветром,
врос канделябром в поле.
Мёд слишком вязкий в блюдце —
влипнет оса, и сгинет,
чтоб не ломаясь, гнуться
дуб прирастёт к рябине.
В память вплетён заплатой
груз невесомой лжи, ни
в доме письмо не спрятать,
ни в кошельке, ни в жизни.
Горстью золы остынет
сводка без происшествий.
Замер луч в паутине,
хрупкое совершенство.

Песня возлюбленной Олоферна

Тебя сберегу, Олоферн, от цепей и страстей,
и тайны души отомкну, изогнувшись ключом.
Вся прошлая жизнь уместилась в ладони твоей,
моя голова на твоё опустилась плечо.

По острым краям приближаясь, по тропам волчиц,
неслышно напасть отведу, будто я не при чём.
В изгибе ключицы услышу, о чём ты молчишь,
моя голова над усталым склонилась плечом.

Тебя убаюкаю, сделаюсь глиной сырой,
в умелых руках отпечатаюсь, как в сургуче,
с тобой мы подстрелены были одною стрелой,
притихла моя голова у тебя на плече.

Я меч твой ласкала над ложем ночным, Олоферн.
Она лишь явилась — и ты от меня отлучён.
Каким ледяным родником остудить лаву вен,
твоя голова над чужим наклонилась плечом.

Взглянула, цветущей отравой взяла тебя в плен,
и ты задремал, как дитя, под тяжёлым мечом.
Забыл своё войско, оставив меня, Олоферн, —
твоя голова на твоё не вернётся плечо.

Ты больше не с ней…
Опущу на лицо чёрный флёр,
утрату отплàчу, сгубившему — не отплачу.
И в ночь завернувшись, скользну незаметно в шатёр,
последним теплом к твоему прикоснуться плечу.

Мои зеркала

Зеркало напротив окна,
в потускневшей раме течёт
заоконный дождь, пелена
амальгамы, в ней звездочёт,
капельным укутан плащом,
над его крылатым плечом
проступают лица друзей —
звёзды во вселенной моей…
Зеркало взрослело со мной,
череда гостей и ролей,
вереница дней за спиной,-
за стеклом двойник-дуралей,
близкий зазеркальный не друг
и не враг: немое кино,
плоский лунный облик…Вокруг
улица, сквозное окно,
вымытое шваброй дождей.
Круг друзей — мои зеркала,
в раме лишь близнец-лицедей,
цвет воды, причуды стекла.

Галина Крётеньи, Швейцария

Серьёзная : Любить самого себя и ближнего, как самого себя. Несерьёзная : Мы видим других через фокус очков, а те на нас смотрят сквозь ракурсы призм, мы все - словно пазлы из пёстрых клочков, - и как их в единый собрать организм... (см. фото)