IMG_0010

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

Кн. Козловскому

Младой мудрец*, бретёр, шатобрианец*,
В своей стране почти что чужестранец*,
Католик тайный*, баловень судьбы,
Столь частый гость на холмах италийских*,
Друг бардов английских, любовник муз латинских,
Мой милый князь, о где же нынче вы?

Суровы днём, столь ветрены под вечер,
Эпикуреец, и немного Вертер*,
Обласкан в Риме, принят при дворе,
Каким ты был, решавшийся Поэту
Советовать*, и на каком ты нынче свете,
В каком июле, мае, сентябре?

В высотах дольних, в сумрачных дубравах,
Где нынче ты довольствуешься малым,
Всё так же ль, князь, душа твоя легка?
Всё так же ль своенравна и упряма
Твоя рука, подхвачивая даму
На лондонской гравюре Крукшенка*?

От имени грядущих поколений,
Ценитель дам и умственных творений,
Сквозь двести лет приветствую тебя!
И пусть иных уж нет, и, видно, задан
Твой пусть (в конце – всё тот же Баден Баден*),
И провиденье кружится а ля

Кадриль, но на печальном Альбионе
По-прежнему туманно и бессонно, –
Взойдёшь на берег – всё вернется вспять, –
Мы встанем между будущим и прошлым,
И море вновь лизнёт твои подошвы,
Как старый пёс, пришедший умирать.

*** Коротко по всем звездочкам: Князь Козловский был дипломатом, писателем, преводчиком. Многие годы провёл в Италии, в частности посланником и советником при Папе Римском, на Сардинии, позже в Польше. Так много времени провел за границей, что по возвращении слыл на Родине почти иностранцем. Перевел «Вертера» Гёте. Дружил с Шатобрианом, под влиянием которого тайно стал католиком. Любил античную поэзию, советовал Пушкину перевести Ювенала. Человеком был тучным, но подвижным во всех отношениях: сохранилась сатирическая гравюра лондонца Крукшенка, запечатлевшая танец Козловского и княгини Ливен, под названием «Longtitude and Latitude». Умер в Баден-Бадене.

***
Андрюше (из цикла «Счастье»)

Выходит, ножки тоненькие, говорит – не спится,
Шелестит шажками, встаёт на цыпочки, суетится,
Передо мной перетаптывается в разноцветной своей пижаме,
А я ему – всё равно, говорю, нужно спать пытаться, ложиться.
Иди в кроватку, говорю, не мешай, говорю, маме.

Не мешай, говорю, маме, а он собирает лапкой
Сосредоточенно в кучку ошмётки воска,
Сгребает в ладошку… Где, ваще, говорю, твои тапки?
А с лестницы после ремонта краской тянет, извёсткой.
Загвоздка в жизни какая-то. Сбой. Неполадки.

Топчется, не уходит. Ты, говорит, бабушке позвонила?
А сам глазом косит – чтобы ещё придумать?
Нет, говорю. Скорее всего, говорю, она забыла
И, например, ушла. А на крыше, видать, всё-таки что-то сгнило:
Третью неделю тянет падалью. Дунуть. Сплюнуть.

А он опять мне – мамочка, ну, не спится!
Ну что они мне по голове громыхают своим салютом!
А я – если звёзды зажигаются, значит это, как известно, кому-то…
На пижамке, вчера подаренной, Злые Птицы,
Стреляют в заплаканных свинок. Иди, говорю, пусть тебе сон приснится.

Дай, говорит, тогда хотя бы водички. Ну, глото-о-очек!
Держит стакан лапками, а пить-то не хочется. Говорит: потом
Допью, завтра, – и покорно скрывается. Где же наш дом,
Сыночек, думаю, где же наш дом?..
Где же наш дом, заяц любимый, где, сыночек?

***
Не ты ли, Господи, снова мне подставляешь свое плечо?
Не ты ль в косое окно из дольних своих пределов
Лукавый луч просовываешь несмело,
Рассеянно, ласково, будто бы неумело?
Не твоих ли, спрашиваю, рук дело?
Не ты ли снова мне сочувствуешь горячо?

А я? – всё ни шагу ступить, да ни слова молвить.
Какой я тебе ученик? – трынь-трава, карандаш не точен.
Молчать бы хоть, только стыдно, что нету мочи.
Зачем ты, Господи, так далёк, так велик, так точен;
Зрачок твой чёрен, сосредоточен.
Могла б, говоришь? – Пожалуй. Да только вот ведь…

Прости мне, Господи, что тут сказать ещё?
Прости неловкую песнь мою, мою спесь.
Прости меня, Господи, если ты только есть:
Меня – такую, какая, покамест, здесь
Вышла… И только останься чуть-чуть ещё.
Сочувствуй мне горячо. Сочувствуй мне горячо…

27 НОЯБРЯ 2014
(на день отъезда)

Ах, сердце мое, ну зачем же так жалко и жалобно!
Поедем, пожалуй, а там – понемножечку, заново.
Чего уж, не первые: слюбится, стерпится, сладится,
А то, что не сладится, – стихнет, уймётся, загладится.

У рынка напротив слоняется сирая братия.
Ползёт по периметру надпись, да не разобрать её.
На ящиках шатких – чеснок, облепиха, смородина.
А родина, Господи… В чём она, в сущности, родина?

За окнами вечер. Беззвучно плывет Новодевичий.
Пройдись напоследок по улице, хоть бы и не за чем.
Вглядись в эти лица, такие немыслимо разные:
Любовь? – Ну, допустим… Куда теперь с ней, несуразною?

Пойми, наконец: этой речи глухое журчание
Созвучно тебе по рождению, по умолчанию…
– Пожалуй. Но дом опустел, и дороги размечены.
Всё правильно. Только лишь сердце предательски мечется,

И силится вырваться, только над ним стена – да под ним стена.
А истина?.. Да уж какая тут, Господи, истина…

AD ALTERUM ME
Так вот ты какая, жизнь во лжи,
Вот какие в тебе межи, рубежи:
Те же, вроде – ведь до чего похожи! –
И всё же, веришь, совсем не те;
Веришь ли, всё же
Столь узнаваемые в своей пустоте.

А ты, дружочек? Как живётся тебе в другой
Жизни, в которую мне теперь – ни ногой,
В жизни, которою мы с тобой
Нé жили, где каждый шаг под твоей стопой
Осмыслен, где время не рвётся вспять,
Где есть, что терять?

ПРЕДЧУВСТВИЕ
Как будто бы в тебе пробили брешь,
И что ни слово – выдыхаешь ложь,
И, вроде, правду говоришь, да врёшь,
И лыко в строку, приглядишься – меж…

Как нашим горлом пела бы война,
Когда б для песен слажена гортань!..
Но с каждым годом непосильней дань,
И все трудней держаться в стременах.

А в воздухе отчетливая гарь,
По косогорам множатся костры,
И тихая, безмолвная Агарь
В пески уводит сына до поры.

***
… а могло бы ведь, в принципе, быть и так:
тусклый свет на кухонке, плесень на потолке.
просыпалась бы затемно, трудовой пятак
так и эдак повёртывала в руке… у тени на потолке

тот же пятак в руке.

куковать бы тебе, выдюжить, зимовать.
в коридорчике пахнет сыростью.
отопление дорожает. окна не открывать.
выживать бог знает какою милостью,
одеяльцами накрывать, вопросов не задавать.

подсдавать дальнюю комнатку. не сдавать-
ся. курить исключительно папиросы.
не задавать вопросов.
просто не задавать…

***
давай я догрызу за тебя сырок.
почищу за тебя зубки, найду твоего кузю,
не буду рассказывать про бабайку,
благословлю на ночь, не забуду сказать аминь.

давай я с тобой полежу, закрывай глазки.
завтра в школе злая училка.
дождемся апреля, купим собаку,
возьмем ребеночка из детдома.

играй мне на пианино
любым пальцем стаккато-легато-фрулато.
у сестренки вырастут воооот такие кудряшки!
никогда бы только не пожалеть

ни о чем, только бы никогда бы.
ни о тихом слове, съежившемся в комочек,
ни о том, мимо чего ты…

давай будем есть с тобой одни макароны,
запивать кока-колой, смотреть джеймсбонда,
пока бог не взялся за нас всерьез,
пока он нас с тобой не заметил.

***
Прадеду, Сергею Юркевичу,
военврачу, погибшему 29-ти лет
на ликвидации эпидемии тифа.

Привезут эшелоном, выгрузят на платформу,
Тиф, да в этой грязище – день или два всего лишь…
Если что, не дай Бог, – оставь в офицерской форме:

Что война закончилась – это ведь как посмотришь.

Наплевать, что красные – сделаю, что сумею:
Смерть – не тезка, по мне – хоть эти пускай спасутся.
Ну, а кто из нас перед Богом всего правее,
И без нас с тобою, милая, разберутся.

На просевшем снегу – два коротких, два длинных – заяц.
Пусть петляет – на то и рыльце его мохнато.
А что те для меня не ударили б палец о палец –
Так noblesse oblige. А ты отправляйся к брату.

Там, в окопах, редко мы умывали руки,
По колено в смерти, лишали ее улова.
О каком ты, милая, выборе, право слово,
Если здесь на сто верст я единственный врач в округе?

Лес рубили сплеча – весь мир обратили в щепки.
Наломали дров – уж не знаю, куда нам столько.
Поцелуй от меня детей, как любил их – крепко.
Что война закончилась – вряд ли это надолго.

Из моей Валгаллы, милая, безоружен,
Посылаю тебе треугольник со словом «Выбыл».
Если дети спросят – скажи, что считаешь нужным,
И еще скажи, что жизнь неизбежно – выбор.

ЦАРЬ ДАВИД

I.
Снова и снова, вéтрами опалён,
Мелех стоит над городом, видит сон:
Отражена, другими окружена,
Невыносима, нежна… Вопрошает он:
Дева? Жена?

Блики, играя, меняют его лицо…
Что это? Слёзы? – Видимо, суховей.
Сжалься, Господи. Только не подлецом.
Лучше убей.

II.
Господи, Господи, что же я говорю!..
Данов Аспид лежит на моем пути:
Не проехать ведь там. Точно уж – не пройти.
Царь опускает взгляд, видит Урию.
Говорит ему: Победи!

Как же мало воздуха после лжи!
Верно, она не приходит к тебе извне,
В глубине живет, где-то на самом дне…
Как же теперь – жить?

III.
Встань, Бат Шева. Со мною пойдешь назад.
Кто-то ведь должен, а муж не вернется, нет.
Делает жест рукою, отводит взгляд:
Красота застилает свет.

Б-г нас с тобой не погладит по голове,
Болью спаяет нас, но не даст упасть.
Только ночами теперь – не уснуть. Мне не стать
Прежним. И не простить себе.

IV.
Но суховей не внемлет его тоске,
Он шелестит тихонько: «Спасён, спасён!»:
Чертит что-то палочкой на песке
Отрок царственный – Соломон.

***
О чем писать? – о лете, и о том,
Как нам с террасы в дом нельзя входить без тапок.
Вот дуб в лесу, вот кот на дубе том,
Вот на террасе в солнечный бетон
Впечатались навек следы кошачьих лапок.

О том писать, как разомлевший сад
Легчайшим был с утра и тяжелел к полудню,
Как черный шмель который раз подряд
Сердился, и гудел, и подавал назад,
Описывая круг, медлительный и трудный.

О том, как мы не виделись давно,
И то, что это так, видней всего по детям,
И бьется шмель в открытое окно:
Так бьемся мы и лишь запутываем сети

Увы, на протяжении многих лет;
О розовом кусте и вкруг него тропинке,
О том, как здесь орех и бересклет
Живут бок о бок; как, почуявший обед,
Кот улыбается и выгибает спинку.

И лишь вчера так жалко бившееся о
Бессмысленный излом пустых ночных кварталов,
Здесь Слово, обретя заветное тепло,
Новорожденной бабочкой легло
У самых ног моих и крылья распростало.

И ждет доверчиво, блаженно и устало,
Пока окрепнет влажное крыло.

Авторская справка: Анастасия Юркевич, Германия

Выросла в Москве, в семье ученых, литературный псевдоним взяла в честь прапрадеда, ученого-гуманиста, воспитывавшего детей Мамонтова. С пяти лет профессионально занималась музыкой. После окончания школы уехала из Москвы, закончила консерватории в Германии и Австрии, затем получила второе образование и восемь лет работала с ООН. Живет в Берлине и с удовольствием воспитывает двоих детей. Публикуется с 2013 года в журналах "Эмигрантская Лира", "Новый Журнал", "Интерпоэзия", "Гвидеон", "Плавучий мост" . Первая премия конкурса «Эмигрантская Лира» в 2015 г., специальная премия журнала «Интерпоэзия», 2015 г.