IMG_0190

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

СМЕРТЬ ГЕРОЯ

Друг бардов английских, любовник
Муз латинских, брюссельских ханжей –
Ты берёшь бесхребетную голову
И насаживаешь на жердь,
Потому что в таком состоянии
У неё появляется шанс
Осознать – черепными слоями –
Что Земля – тоже этакий шар,

Где покатое лобное место,
Уши храмов, затылки дворцов –
Привстают, принимая ответственность
За её возрастное лицо.
Вот герои – нэрусские, русские –
Полегают вдали от страны.
И поэтам от этого грустно,
А тебе – много лет – хоть бы хны.

Есть традиция: этих героев,
И сценических, и боевых,
Собирать в имитацию Родины
В историческом центре Москвы.
Там, геройскою кровью обляпанный,
Принимаешь, уже без обид,
Что все музы – античные б**ди,
И талант у них только один.

Бард английский, назвавшийся другом,
Пьёт твой чай. На часах скоро шесть.
Ты себя ощущаешь поруганным, –
Он поёт о бессмертной душе.
Он поёт, а ханжи притворяются,
Что ЛГ до сих пор не погиб…
Отпинать бы их в душе по я**ам
С непинательной – левой – ноги!..

ПРО ЧЕРВЕЙ

Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я бог!
/Гаврила Державин, «Бог»/

Туда, где мчатся облака и пульс созвездий не нарушен, –
Течёт бескрайняя река, несущая людские души.
И, глядя на неё – со дна своих антропоморфных буден,
Вдруг понимаешь, как бедна доктрина веры «будь что будет».

Вращается туманный тракт вокруг медвежьей втулки млечной,
И бельма лунных катаракт глядят в тебя по-человечьи…
И нет бесчеловечней черт, чем те, что ясной летней ночью
Сияют над холмами. Червь, – как ты на фоне их непрочен!..

Так незначителен, что мысль – связать себя с Владыкой мира –
Не кажется безумной… Высь не создана приютом сирых.
Поэтому – такой земной, что сам себе слегка противен, –
Не поспешай. Присядь со мной. Побудь статистом на картине,

Где свет неотличим от тьмы, а мы – от ангелов в полёте.
Поешь фокаччи и хурмы. Послушай звук гудков далёких…
Поговорим о пустяках, простимся – и пойдём наружу, –
Туда, где мчатся облака и – может быть – людские души.

CORRIGENDUM

…она меня не вспоминает, поскольку помнить, в общем, нечего:
прогулки по проспектам в мае,
поспешный секс однажды вечером…
почём ей знать, как неотступно, годами, сны мои тревожила?..

так целомудренно распутна,
плохая – но всегда хорошая.

её запястий и ладоней пьянящий холод – безошибочно
я и сегодня сразу вспомню.
её зубной эмали сливочной
волшебный привкус, поцелуи, в подъезде запах мокрой псины и
слова “конечно, не ревную!”
но в красных туфлях парусиновых,
в лосинах и в короткой юбке – не ревновать?? – к мужчинам, к прошлому…

она была моей ошибкой,
плохая – но всегда хорошая.

я не мечтал её исправить, свои поступки не оправдывал.
мы просто вместе шли по краю
воображаемого кратера
и обрывались, пусть нечасто, – рабы пустых моральных принципов…
из всех, с кем я бы мог быть счастлив,
она всегда была единственной.
как странно – нить воспоминаний унизывать долгами прошлыми:

невозвращаемое снами,
плохое – но всегда хорошее…

я, видимо, остался прежним: мне спрятать хочется, под пальмами,
свою разнузданную нежность
в её не-марианской впадине…
наверное, иная смелость есть в тех, кто смеет быть порочными; –
мы продолжаем жить в пределах
своих олимпов заболоченных.
но временами – в мой, обширный, доносится вопрос из прошлого:

не я ли был её ошибкой, –
плохой, но в сущности …..?

НЕИЗГЛАГОЛАННОЕ

Когда сидишь под незажжёнными лампадами
в преддверье вечера, случается, заметишь щель,
и сквозь неё – летят, проскальзывают, падают…

Я посидел, да и пошёл гулять – на кладбище,
где тишина была настолько абсолютной,
что насекомые, казалось, режут сад пилой,
и все кресты звенят – свирелями и лютнями…

Я шёл и шёл, и вдруг увидел стаю ангелов.

Они висели на ветвях – хамелеонами,
неотличимые от сумеречных, розовых
оттенков неба, подтверждая небиблейский миф –
о странной склонности бессмертных сил к берёзам.
Меня мороз – от взглядов их, нечеловеческих, –
пробрал, и в лёгких стало мало кислорода…
Не приведи Господь – такое видеть вечером!.. –
шептал я, быстро удаляясь огородами.
Домой не помню как дошёл, сверкая пятками,
всё видел бездны в их глазах нечеловеческих…

И было утро.
И была Страстная Пятница.
И я купил просфору и поставил свечечку.

ДОМ НА BIG RIVER

Так бывает: поставишь свой дом у глубокой реки,
а соседи – зачем-то – вокруг понастроят мостов,
да таких, что под ними сумеет проплыть даже кит –
по течению вверх, по течению вниз, миль на сто.
А река вдруг возьмёт и иссякнет: сперва обмелев,
превратится в ручей, – в нём осёл не замочит копыт,
а затем совершенно исчезнет под кожей полей,
пустырей и дорог, и лугов, сикамор и ракит.

И от бывшего русла останутся только мосты,
обрастая всё больше – лишайником, сорной травой;
и продолжат стоять – обелисками планам пустым,
высоко возносясь над пучиной невидимых вод, –
до тех пор, пока их не растащат: строительный люд
очень ценит хороший, притом даровой, матерьял;
а на месте мостов огороды разбить – тоже в плюс
человеческой тле, колорадским жукам, муравьям…

А зачем было строить, – зачем, для кого возводить?
Те, кто строил мосты, помудрев, убедились в тщете
иллюзорных побед над текучей природой воды –
и отправились с миром, оставив тебя в нищете.
Только ты всё живешь в своём доме у быстрой реки,
непривязанный к ней, – не заметив, что речки и нет.
Мимо окон твоих каждый вечер несут рыбаки
свой улов, часто путая воду и меркнущий свет.

И река полноводна, и просится из берегов.
Вот, твой домик над ней покачнулся, как Ноев ковчег,
приподнялся и вниз к океану поплыл, –
оттого,
что ты так никогда и не задал вопрос «а зачем?»

КЭЙТЛИН-ДЛИННАЯ КОСА

Эй, Кэйтлин, выйди на крыльцо,
к тебе приехал кавалер.
Он бел и холоден лицом,
исполнен такта и манер.
С собой подарки он привёз,
вино и угощение,
разбил встречающему нос –
и попросил прощения.

Трактирщика велел позвать,
чтоб лошадей и слуг кормил.
Отец твой, Кэйтлин, староват,
и больше нет другой родни.
Ты кавалеру не перечь –
ни жестами, ни действием.
Спусти платок с девичьих плеч,
скажи своё приветствие.

Глухое платье расстегни,
взгляни нежней ему в лицо.
Глаза твои, в густой тени,
зажгут в нём страсть в конце концов.
Что ж, Кэйтлин, расплетай косу,
не смей казаться праведной.
Язык твой острый не спасут,
ведь кавалер отравлен им.

Он уверяет, что влюблён,
он хочет танцевать с тобой.
Опасен, гибок, как паслён,
он сразу нравится – любой.
О, Кэйтлин-длинная коса,
встречай красавца спорого!
А если заупрямишься,
тебе отрежут голову.

**

Вот Кэйтлин с длинною косой
выходит нехотя во двор.
Вот падает солонка. Соль
рассыпалась… Горит костёр,
а рядом связки тел лежат, –
всё кавалеры рослые…
Ах, Кэйтлин, их тебе не жаль,
какая же ты острая!

THE PIOS DEBAUCHEE

Ну вот он, наконец, лежит. На смертном одре обращённый. Смиренный дебошир.
Да мог ли я остановиться, наполовину станцевать успев?
Вина мне дайте – я осушу всю бутыль, с осадком вместе, –
И швырну её, пустой, в лицо миру.
Покажите мне Господа нашего Иисуса в агонии – и, взгромоздившись на крест,
Я стащу Его гвозди для собственных ладоней.
Вот он я, бредущий прочь от мира, чьи капельки слюны ещё свежи на библии.
Глядя на булавочную головку, я вижу там ангелов танцующих.
Ну что? Как нравлюсь я тебе теперь? Нравлюсь ли тебе теперь?
Нравлюсь я тебе теперь? Теперь тебе нравлюсь?..
/»Либертин», заключительные слова Джона Уилмота (Джонни Депп), пер. ЧГ/

когда стоишь лицом к лицу, не увидать Лица.
что принесёшь с собой на Суд? ты верил в силу царств,
в упрёки мелочным богам, в молчание и труд…
сегодня ты здоров, богат; назавтра – хладный труп.
а люди – цепкие, как львы, и гибкие, как жесть.
и мы – такие же, как вы; и вы – такие же.
метём – и не жалеем мётл, и выполняем долг…
но приглядишься – и поймёшь, что это – лишь подол.

подол у Господа широк, велик Его покрой:
в нём уместится твой мирок и сто других миров.
теперь ты видишь всю тщету своих убогих дней:
не успеваешь снять картуз – и вот тебя и нет.
…как безгранична красота для видящего сквозь!..
она приходит просто так – и каждый ржавый гвоздь
становится вместилищем невыраженных чувств.
а рядом кто-то варит щи, провозглашает чушь…

остановись, почувствуй сам, – легко, как раз-два-три:
уменье делать чудеса, надеяться, творить –
так отодвинулось, ушло, что даже не понять –
зачем ты верил в эту ложь и презирал меня.
чему, чему ты отдавал терпение и страсть?
крестился, доверял словам, превозмогал свой страх…
здесь безразлична даже боль, которой ты объят.

доволен ли теперь твой Бог?
узнал ли Он тебя?..

ОДИНОЧКА

Листок. На нём – полоски знаков,
Которых я не понимаю.
Их вид – уныл и одинаков.
Учись довольствоваться малым:
Полоски знаков.
И жизнь иная.

Стена из серого бетона.
И остальные пять – похожих.
Проём – малюсенький – оконный.
Так истребляют непокорных.
Стена бетона…
Беги, прохожий.

От серых стен – не зарекайся,
В них день неотличим от ночи.
Цветы глициний и акаций…
Ручей, петляющий сквозь рощу…
Не зарекайся
Здесь, в одиночной.

Придёт положенное время –
И непременно станет легче.
Листок предчувствием беремен,
Ждёт дуновения, трепещет…
Придёт ли время?
Скажи, тюремщик.

А за окном – полоска неба
И непонятная погода.
Двуликим Янусом – монета
Позолотила дол и горы…
Полоска неба…
Побойся Бога.

…Ручей. Над ним кружатся птицы.
Закат, как море, нескончаем.
Лучи напоминают спицы,
В них вплетены фигурки чаек…
Кружатся птицы…
И нет печали.

КОГДА МАГИЯ ТЕРЯЕТ СИЛУ

Сосновых веток тени на песке,
терпеново-грибничный аромат.
Я сжал твою ладонь в своей руке…

Июнь на коже, а под сердцем – март.

Душистым чабрецом зарос овраг.
Бессмертника с шалфеем диалог…
Осталось только ноты подобрать –
и плавать, как беспечный papillon,
в потоках, наблюдая: вдоль стволов
прозрачная и мутная смола
сочится – в неба близкий потолок,
и загорать, раздевшись догола.

Как будто вертикальная река
уходит вверх от берегов косых…

И сладко разжимается рука,
нащупав земляничные усы.
И зверобоя цвет в твоих глазах…
И волосы касаются щеки…
И можно что-то шёпотом сказать –
и влажным поцелуем защитить.
Среди полей заросший пижмой холм
и светлые разводы тишины…

И жить так удивительно легко,
что чудеса и даром не нужны.

ПРОСТЫЕ ВЕЩИ

Она, наверное, любила нас обоих.
Я приезжал к ним на week-end’ы. Он с ней жил.
Мне не хотелось причинять ей лишней боли.
Он даже в мыслях был плохой эпатажист.
Так продолжалось восемь лет. Мы все привыкли
И были счастливы, по-своему. И мне
Всё реже думалось – о том, чтоб тайно выкрасть
И увезти её – в страну, где тает снег
Не в феврале, а только к середине мая.
Она смеялась и, меня поцеловав,
Садилась завтракать… Она не понимала,
Что иногда молчанье – больше, чем слова.

В тот день она мне позвонила на работу,
Сказав, что может не вернуться – из-за виз.
Но жребий пал… и оказался – самолётом,
Где вряд ли кто-нибудь желал её любви.
Мне, говоря по правде, совершенно по хрен,
За что боролись те, чьи юные тела
Отряд спецназовцев раскрасил щедро охрой.
Мне лишь чудовищно, что там о н а была.
…Я к ним приехал, как всегда, в конце недели.
Был зимний вечер, и закат давно потух…

Мы с ним стояли – и глядели, как редеет
Поток машин на старом Вóксхоллском мосту.

Авторская справка: Чёрный Георг, Великобритания

Широко известный в поэтических кругах автор, все свои художественные тексты публикующий под литературным псевдонимом Чёрный Георг. Доктор химических наук, много преподававший и занимавшийся исследовательской работой в университетах бывшего СССР, Восточной и Западной Европы. С 1996 г. проживает в Великобритании; член Королевского химического общества, автор англоязычных и русскоязычных научных статей и патентов; обладатель ряда наград: Министерства образования Украины (1995 г.), Международного фонда Сороса (1996 г.), Министерства здравоохранения Соединённого Королевства NEAT (2003 г.), Ассамблеи Уэльса SMART Cymru (2005 г.), Британского национального фонда поддержки науки, технологии и искусства NESTA (2006 г.), Европейского регионального фонда развития ERDF (2007 г.), и др. Просодические тексты начал писать ещё в школьные годы; к настоящему времени их насчитывается значительно больше тысячи. Публиковался на разнообразных сетевых ресурсах и в печатных изданиях; много раз становился лауреатом и финалистом известных литературных и поэтических конкурсов. На сегодняшний день многими рассматривается в качестве ключевого теоретика литературы, глубоко исследующего сложные прикладные аспекты взаимодействия читателя с художественным текстом; признаётся создателем современной теории психоделической литературы. Является основателем международного литобъединения Творческая Мастерская ЕЖИ и Литературного сообщества 'Психоделика', а также автором Введения в теорию психоделики, в категории монографий в 2012 г. ставшего победителем ежегодного конкурса 'Нонконформизм', проводимого НГ ExLibris. Возможно, лучшей (и независимой от субъективных оценок) характеристикой литературного творчества Чёрного Георга является тот неоспоримый факт, что он остаётся последним и единственным из прекрасно узнаваемых, но упорно "непечатаемых" в журналах и на сайтах официальных литобъединений авторов, а это само по себе является наиболее существенным знаком отличия в новой русской литературе, быть может, ещё в большей степени, чем служило в советские времена; неспровоцированная ненависть функционеров - свидетельство куда более надёжное, чем застольные речи воздающих хвалы друзей.