ФОТО 2006

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

Эпиграф:

В России удивительный народ,
Он, думая о боге и аллахе,
В бою любые крепости берёт,
А после боя может спать на плахе!

СТРАНА ГЕРОЙ, СТРАНА ХОЛОП

Друг бардов аглицких,
любовник муз латинских
За что мы любим нашу Русь?
За свет надежды в наших лицах,
И ей, что радость или грусть,
Для мира притча во языцех.

Её природа очевидна,
И в помощь ей ни бог, ни поп.
Она веками беззащитна,
Страна герой, страна холоп.

Умом Россию не понять
До и с семнадцатого года,
Но что на зеркало пенять,
Не изменив лицо народа.

Среди бессмысленных речей
Не приживается свобода,
Ведь хлыст Петра и Ильичей
В нас до сих хранит природа.

Россия – малое дитя.
И не одно тысячелетье
Ей нужно, чтоб от забытья
Понять себя на этом свете.

В ней часто нелегко дышать,
Тому, кто сердцем чует беды.
Россия может побеждать,
Но не вкушать плоды победы!

Она столетия проспала,
К свободе не найдя ключа,
Когда враги убили Павла,
Затем прислали Ильича.

За что господь свою немилость
Тебе послал, ему видней,
Ведь ты совсем не изменилась
От Гоголя до наших дней.

Вглядитесь в зеркало, как внуки,
Увы, и в профиль и в анфас
Герой романа, Клим Чугункин,
Глядит по-прежнему на Вас!

Эпиграф
«Если Вы попадаете в незнакомый город,
обязательно изучите его, кто знает, может быть
его придётся брать! /Наполеон Бонапарт/

БАВАРСКАЯ ВЕНЕЦИЯ
(Страницы википедии Аугсбурга)

Как не любить жемчужину Баварии,
Её ручьи, как локоны у жён!
И скажут все, кто в Швабии бывали,
Что здесь вода, вкуснее, чем Боржом.

И нам святую воду Ватикана
Не нужно ждать, пока горит свеча.
Она у нас всегда течёт из крана,
И можно пить из каждого ручья.

Здесь римляне, до рождества Христова,
Пришли мечом, творя разбой и грех,
И чьё в тот день последним было слово,
Тот заселил долины наших рек.

И Лех от этих рек, несясь к Дунаю,
Мчит воды пролетевшие века.
И с Альп спадая, стужа ледяная,
Спускается, минуя облака.

А император Август, славя Рим,
И своего величия во имя,
Велел отважным воинам своим,
Присвоить городу его святое имя!

Он, как владыка, так гордился им,
Что долго колебался выбрать повод:
Переименовать Иерусалим,
Или завоевать опять какой-то город?

Здесь был подписан Аугсбургский мир,
Потомкам честь и слава для примера,
Где помирились ткач и ювелир,
Разрушив миф, чья власть того и вера!

Сегодня с той поры прошли века,
Но город швабов радует доныне.
И, несомненно, Господа рука
Хранила, как могла, его святыни.

Здесь принимал великий Бонапарт,
Герой Аустерлицкого сраженья,
Чужие земли в качестве наград
От побеждённых, как вознагражденье.

Был Аугсбург им принят как икона,
Как бриллиант французского венца.
Картину этих дней Наполеона
Хранит музей Версальского дворца.

От древних храмов нас ведёт дорога
В дом Моцарта грядущих партитур.
И лучшая в Европе синагога
Стоит на перекрёстке всех культур.

От Мюнхена до нас недалеко.
Дремлю не по годам, а по привычке.
Мне кажется, две тысячи веков
Проехал я на этой электричке.

СБИТЫЙ ЛЁТЧИК

Однажды, естественно, до перестройки,
Летел самолёт, не совсем ко двору.
Подбитый пилот приземлился в Нью-Йорке
И тут же его привезли в ЦРУ.

Достали майора коварные янки,
Хотя он и знал, на какой авеню
Надёжно хранились пароли и явки,
В шифрованных записях русских меню.

Он ждал провокацию в каждом вопросе,
Но помнил присягу, хоть стой, хоть лежи.
И вел, как герой, на последнем допросе
На их неисправном детекторе лжи.

И после значительной порции водки,
Допрос принимая как, лёгкий банкет,
Он всё же не выдал систему наводки
На Лувр и Манхеттен советских ракет.

Так весь разговор был, по сути, бесплодный.
Он вовсе сказал, что летел в Пакистан,
Хотя обливали водою холодной
И били по почкам и прочим местам.

Но вот под Москвой, доставая пижона,
Мы дали Америке фигу в ответ,
В тот день, как заморского лётчика Джона,
Догнала одна из советских ракет.

В высокой политике всё под секретом.
Обычное дело, какой разговор?
Когда их меняли, торгуясь при этом,
За ихнего Джона вернулся майор.

Герою немедленно дали награды.
Спросили коллеги, ну как, старина?
Ты к матушке в церковь ходил на обряды,
И был не намного умней, чем она.

Ну что Вам сказать, я запомнил в итоге,
Когда наливают, то мало не пьют.
Учите ребята, системы и блоки,
Кто плохо учился, там здорово бьют!

Р О Д И Н А

История России вновь во мгле.
Ошиблись и фантасты, и злодеи,
Когда они в разрушенном Кремле
Провозглашали светлые идеи.

Великая, печальная держава,
Любимая, далекая страна,
Куда ушла твоя былая слава?
Кто знает, возвратится ли она?

Пусть Бог хранит твои моря и реки,
Но, как ни плохо шли твои дела,
Родной ты будешь Матерью навеки
Твоих детей, которых родила.

Одни с тобой, других ты погубила
Своей судьбой, и вовсе не со зла,
Ты нас, как Мать, не поровну любила,
И потому не всех уберегла!

Но и теперь, в тяжелом лихолетье,
Мы без конца готовы обещать,
Простить тебе двадцатое столетье,
Лишь будь собой и нашей будь опять!

Ты нас прости, забыв про все укоры.
И я хочу, чтоб нас простили те,
Кто, защитив твои поля и горы,
Лежит на безымянной высоте.

Чтоб ты, как Мать, нас всех перекрестила,
На долгий путь земной благословив,
Чтоб мы могли твою любовь и силу
Нести в Берлин, Квебек и Тель-Авив.

Чтоб обратилась с покаянной речью
Ко всем друзьям, а может и врагам,
Кого за век безжалостной картечью
Ты развела по разным берегам.

Пусть жребий брошен, годы пролетели,
И между нами Бог послал межу,
Но все равно, на горькое похмелье,
К тебе одной во сне я прихожу…

Эпиграф.
Крошка сын пришёл к отцу
И спросила кроха:
Так ли первому лицу
На галерах плохо?

ЗВЕЗДА ВСЕВЫШНЕГО

Начинается день от тепла тополям и опятам,
От того, что с рассветом проснулся соседский петух.
Мне теперь навсегда оставаться как будто распятым
Между теми, кто тоже ночами не спит после двух.

Нам жилось нелегко, как матросам на древних галерах.
Мы гребли непрерывно, скрипела душа, как весло.
Нас помиловал бог, мы заметили это, во- первых,
Во-вторых , что мучение тоже для нас ремесло.

Оказалось, что жили мы, всё-таки, в поисках дома,
Где достаточно хлеба для наших детей и родни.
Но, мгновенье, и мы, потеряв корабли после шторма,
Остаёмся на острове прожитой жизни одни.

И теперь нам галеры приятны, как вечное братство,
Где знакома упряжка, и, как конь не боится седла,
Нам милей и привычней на время забытое рабство,
Чем свобода дышать, а не вечно носить удила..

Тянет снова вернуться обратно в привычное стойло,
Где когда-то и мы проложили свою борозду,
Но не мы выбираем причины и место застолья,
Видно, просто всевышний зажёг нам такую звезду.

И пускай мы свои якоря навсегда обрубили,
Но, как прежде, остались частицей от Родины всей.
Я не видел лесов красивее таёжной Сибири
И плотов , что несёт на себе день и ночь Енисей.

И людей, что зажгут для тебя среди ночи лучину,
По стаканам вино разольют, как гостям дорогим.
Разве можно придумать для сердца надёжней причину,
Чтоб и ты поделился когда-нибудь хлебом с другим.

Где положено жить, сколько судеб людских в этом споре.
Собираясь в дорогу, не всё осознав до конца,
Узнаём мы с годами , что ,словно в Казанском соборе,
Мы оставили дома и души свои, и сердца.

В Казанском соборе Санкт Петербурга похоронено сердце Кутузова.( 1812 год)

КОРОЛЬ И СВИТА

Артисту слава, как желанный гость.
Она нужна не меньше реквизита,
Как шляпа непременно ищет гвоздь,
А королю необходима свита.

Сегодня он герой и грудь в крестах,
А завтра грозный царь, а, может, клоун,
И сохранив в душе колпак шута,
Он примеряет царскую корону.

Мы ожидаем втайне каждый раз,
Очередного чуда на арене.
Когда герой, быть может, ради нас
Перед иконой встанет на колени.

Но гаснет свет, раздвинут шёлк кулис.
И в тёмный зал вошёл последний зритель.
И гардеробщик, втайне от актрис,
Прольёт слезу на генеральский китель.

И снова фраза «Быть или не быть»
В который раз раздастся в третьем акте.
И будет зал страдать или любить.
И говорить о ком-нибудь в антракте.

Артистом быть достоин только тот,
Кто раньше всех любви узнает цену.
И на себя ответственность возьмёт,
Приняв чужое горе и измену.

Но как сыграть на сцене короля,
Когда душой он, всё-таки, придворный?
Чтоб понял зритель, как у алтаря,
Слова его молитвы благотворной.

Мы помним всех, кто жизнь прожил не зря.
И пусть, как Моцарт, выпил кубок с ядом.
Кто, как Колумб прошёл через моря,
Как Бонапарт, командовал парадом.

Кто в театр пришёл, отдать ему решив
Свою судьбу, он дал ему присягу.
И чтобы Гамлет был сегодня жив,
Он за него поднял бокал и шпагу.

Шумит партер, на сцене свет янтарный.
На ней герой у бездны на краю.
И вновь уносит зритель благодарный
Чужую боль, как, может быть, свою…

ГАМБУРГСКИЙ СЧЁТ

Борцы всегда крестились и божились,
Но от купцов они скрывали то,
Что в схватке те, как правило, ложились,
Кому сказал хозяин шапито.

Был в цирке свист почище урагана!
Купцы трясли галерку и балкон,
Но знал всегда хозяин балагана
Какую сумму положить на кон.

Она, как дичь, была его добычей,
А для борцов доходом от афёр.
Но был у них неписаный обычай,
Собравшись в Гамбург, выйти на ковер.

И тот сильнее был в жестокой схватке,
Кто шёл к победе честно до конца,
И на ковре в тот день без разнарядки,
Была цена для каждого борца.

С тех пор делили честь не по приказам,
И, несмотря на тысячи преград,
Валютой оставались труд и разум,
А Гамбургским — надёжный результат!

История опять пошла по кругу,
Но стала не такой, какой была.
Спешат борцы пожать любую руку,
Чтоб победить, не встав из за стола.

Хотя потом крестятся и божатся,
Но от людей опять скрывают то,
Что в схватке те, как правило, ложатся,
Кому сказал хозяин шапито!

Эпиграф.
В одном нз докладов III отделения сообщалось, что мужик Евстигнеев зашел в кабак, не сняв шапки. Кабатчик сердито сказал ему: «Сними шапку! Видишь — здесь портрет царя!». На это Евстигнеев ответил: «А мне на твоего царя наплевать!». Мужика за такие поносные слова немедля схватили полицейские, и делу был дан ход. На донесении об этом событии Николай I наложил резолюцию: 1) дело производством прекратить; 2) царских портретов впредь в кабаках не вешать; 3) передать мужику Евстигнееву, что и мне на него наплевать…Евстигнеев отделался испугом.

МУЖИК ЕВСТИГНЕЕВ

Мужик Евстигнеев однажды
Зашёл после бани в кабак,
Хотя не ипытывал жажды,
И, можно сказать, просто так.

Надевши Кутузовский орден,
Приняв перед тем первача,
Кому-нибудь врезать по морде,
Чтоб шуба слетела с плеча.

Но строгий хозяин трактира,
Отец православной семьи,
Потребовал сразу, Гаврила,
Немедленно шапку сними!

Не видишь ли ты, что с портрета
Глядит на тебя государь?
Царя уважай и при этом
Как водится, в грязь не ударь!

Иль нету креста на тебе ли,
Ты может, сердечный, оглох,
А может ещё с колыбели
Не дал тебе разума бог?

Как видно, мужик Евстигнеев
Был пьяным ни свет, ни заря,
Ответив хозяину, гневно,
Я, братец, плевал на царя!

Такое не вымолвишь даром.
Лишь только ступил за порог,
Как, прибывшим к месту жандармом,
Был сразу посажен в острог.

Но царский портрет не икона,
И царь приказал, чтобы зря,
С тех пор в кабаках для поклона
Не вешать портреты царя.

А если мужик Евстигнеев
Не хочет царя узнавать,
Пока он не станет умнее,
Царю на него наплевать!

Но, как бы царя не достали,
Он был государь, и, пока,
Чтоб дома того не искали,
Велел отпустить дурака!

ФРАУ БЛАЙ

Бог тебя однажды
Одарил венцом,
Чтоб увидел каждый
Милое лицо.

Хороша на диво,
Стройна и бела.
Грудь твоя красиво
Свитер подняла.

Но откуда были,
Словно бирюза,
Звёзды голубые
Русские глаза?

Подарил гостинец
Бабушке твоей
Русский пехотинец
Дедушка Андрей.

Как-то на полянке,
В сорок пятый год,
В вырытой землянке
Оказался взвод.

Точно с моря птица
Он, давным-давно,
Захотев напиться,
Постучал в окно…

Пил он из бочонка,
Словно из ручья,
Что дала девчонка,
Бабушка твоя!

Как же не влюбляться
Деду твоему?
Было ей — семнадцать,
Двадцать пять – ему.

Так что, слыша реквием,
Внучка, не ленись.
Православной церкви
Низко поклонись!

Если поклониться,
То тебе с икон,
Словно древний рыцарь,
Улыбнётся он!

Дядя Мойша
Моему дяде, лётчику, Мойше Герцелевичу.(1910- 1941)

На полях и равнинах бескрайней России,
Где за стадом пастух успевает верхом,
Сколько лет уже травы на нивах косили,
Не найдёшь ни могилы, ни памятный холм.

Может быть, нет сегодня дороже награды
Тем, кто наши дома защитил от свинца,
Чем табличка на камне могильной ограды,
Где написано доброе имя бойца.

Но молчат тополя, только ветер шумит там…
У деревни, что нынче не помнит и бог.
Захотелось по случаю двум мессершмитам
Разделить пополам боевой ястребок.

Наш пилот пролетал среди моря страданий,
Вытирая со лба набегающий пот,
Над остатками сёл и разрушенных зданий
И заросшими нивами среди болот.

Кто был лётчик, еврей или парень с Тамбова,
Но, по сути, конечно, российский мужик.
И тираду его до последнего слова
Пулемёт перевёл на немецкий язык.

Стало в небе бескрайнем, как в комнате, тесно.
Всё затихло вокруг, как внутри пирамид.
И от первой строки пулемётного текста
Навсегда завершил свой полёт мессершмитт.

Но, когда за судьбу дорогих мы в ответе,
Нет весов, что измерят, где подвиг, где долг.
И молились за лётчика вдовы и дети,
Выходя на подмогу на сельский порог.

Лётчик снова увидел, стреляя из пушек,
Из-за стаи плывущих под ним облаков
Среди яблонь и крыш деревенских избушек,
На далёкой земле море женских платков.

И пошёл на таран за родные деревни,
За созревшие нивы, за мать и отца.
За своих одноклассниц, что, будто царевны,
Сняв короны, платками махали с крыльца.

Застонала земля, задрожала от взрыва,
Сняли ветхие кепки свои старики.
И царевны бросали букеты с обрыва
На крутом берегу деревенской реки.

Отгремела война, в генеральских лампасах,
Въехал Жуков на Красную площадь, как бог.
Снова шляпы одели вожди, вместо касок.
И ботинки обычные вместо сапог.

И, деля ордена, никого не обидев,
Подводя небывалых сражений итог,
Позабыли героев найти после битвы,
Что погибли, исполнив свой воинский долг.

До сих пор перед ними не сняли фуражки.
Для молитв и свечей не построили храм.
Не налили, как принято было, из фляжки,
Поминая друзей, фронтовые сто грамм.

Но родная земля не забыла героев.
Их надёжно скрывают поля и леса.
И умыты траншеи, залитые кровью.
А бессмертные души хранят небеса.

Авторская справка: Лев Григорьев, Германия

Инженер металлург. Закончил в 1968 году Харьковский Политехнический Институт. После окончания института был направлен на работу в Харьковский институт «Тяжпромэлектропроект», где работал вплоть до 1998 года. В настоящее время живу в Германии, Бавария. По делам службы был во многих городах, в том числе Москве, Ленинграде, Киеве,Краматорске. Свердловске, Орске, Оренбурге, Новотроицке, Череповце, Темир Тау, Новосибирске, Кривом Роге, Запорожье, Мариуполе Одессе.