20120508_132620

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

***

«ДРУГ БАРДОВ
АНГЛИЙСКИХ,
ЛЮБОВНИК МУЗ
ЛАТИНСКИХ…»
Здесь слово в слово всем до боли близко…
Тем, кто сгорал от креативных мук,
С фантазией шалил и девок страстно тискал,
И даже не был молод, весел,
смугл.
Поэтом был не всяк,
Но были поэтессы,
По рельсам, по шоссе… шли полем, рощей, лесом,
Готовы бороздить любой девятый вал.
И возгорались новым интересом,
Всех подавляли творчеством и весом,
Чтоб НЕДРУГ победителем не стал.

НАШЕПТАЛОСЬ

Чувствуя ночь изнутри, ночь познав извне,
Следуя ей и её ощущая вектор,
Можно любить в ней… и жаться спиной к спине,
Спать у неё под крылом или сон отвергнуть.

Ночь для того, чтобы день выпускал свой пар:
дух сигарет, запах кофе, бензина, чада,
ночь – это спальня, но тот, кто не может спать,
яблоки будет таскать из чужого сада.

Красть светлячков из Медведицина ковша,
в милых ладонях среди бугорков и ямок,
чтобы хранить их, и это достойный шаг,
в случае, если ты вовсе не любишь яблок.

ПРОСТОЕ ОДИНОЧЕСТВО ВЕЩЕЙ

Меж стен вещам ни холодно, ни скучно.
Не тянет их туда, где мир зелёный.
Сгорит свеча, в часах смолчит кукушка.
Прищепка потеряется с балкона.

Спортсмен внизу расправит позвоночник
И посчитает временным лукавством
Простое одиночество песочниц,
В которых даже башен нет Пизанских.

Простых вещей… пустых велосипедов
Пока их обладатели воркуют
В обнимку, растянув себя вдоль пледов
Или совсем забыв про вещь такую.

Всех солнце приласкает, обогреет,
Ответственно исполнит труд нелёгкий…
Где лавочкам печально средь деревьев,
Хоть все в родстве древесном — не в далёком

И птичий голос будет не подслушан
В том месте, где объявится под вечер
Простое одиночество старушек
С простой неповоротливостью вещи.

ПО КЛАВИШАМ

«Мы были звуки музыки одной»
Белла Ахмадулина

Касались пальцы клавиш, были над
Хитросплетеньем струнным и педальным.
Там вместе мы – приятно вспоминать –
Суть каждого аккорда постигали,
Как совершеннолетия. Тонка
Та грань, где волшебство превыше истин,
Где ты – технарь, но ты – и музыкант…
Хозяин пальцев мощных и мясистых.

Излишествами делались слова,
Когда, шутя, ты над земною осью
«Сонатой Лунной» солнце затмевал,
Порой без просьб, порой по первой просьбе.
А рядом я, и я же – визави,
Твой дирижёр и проводник напутствий,
С тобою облачалась в дождевик
Мелодии из «Зонтиков шербургских».

И уходя, (не закрывая дверь)
Спрошу под звуки песни, сверху данной,
В каком кинотеатре ты теперь
Играешь на расстроенном пиано?
Каким ведёшь беседы языком,
К каким, не нашим, пристрастился яствам,
В каком краю, в Израиле каком
Ты есть – светлоголовый,
ты славянский?

ДЕТСКИЕ ГЛАЗА И УШИ

Он так мал, что не может
пух отличить от снега,
от опят поганки и густые заросли от аллей…
где бежали все,
даже те, что почти разучились бегать…
по кровавой земле.

Папе радость он
и дедам он своим утеха.
Он за словом «мама» сразу выучил слово «залп»…
и бежали все,
даже те, кто едва научился бегать…
с круглым страхом в глазах.

А потом в чужом городе
фейерверк посыпа`л макушки
беззаботных счастливцев и беды` не познавших чад.
Он не знал, что всем весело,
и он, затыкая уши,
всё кричал и кричал.

КРУТИТСЯ-ВЕРТИТСЯ

Другим живётся хорошо, а прочих мучит зависть.
Какая невидаль! – «Москвич» на весь большой квартал.
Подружкин папа вёл «Москвич»,
А мы сидели сзади,
Как будто издан был закон, чтоб он двоих катал.
Не раз внушала мама мне, что клянчить – это плохо.
«Пусть пригласят тебя сперва, откроют шире дверь».
Внушала разное… и всё, как об стену горохом,
И приглашал ли кто меня, не вспомнится теперь.

Асфальт был мокр, простор пахуч,
Прозрачный дождик капал.
А майский гром гремел вдали, как выпивший сосед.
В киоске шарик голубой купил подружке папа,
А у меня ни шара нет, ни даже папы нет.
Я зайцем ехала тогда на кожаном сиденье,
В моём кармане ни гроша, не то чтоб звонкий рубль.
И мне хотелось попросить такой же шарик синий,
Такой же точно голубой из крепких, верных рук.

Цвет щёк моих стал густо-ал, я стала краснокожей,
Шепчу бесшумно ртом сухим: «Как лёгок! Как он кругл!»
Подружка папе говорит:
«Купи ей шарик тоже,
Шары должны похожи быть у преданных подруг».
И было так в душе легко, что я не попрошайка,
Что деликатность соблюла, схватив за нитку дар.
Что можно выбрать антипод, – раздутый красный шарик,
Чтоб синий шар стал пиком грёз на все мои года.

ВСЁ, ЧТО НЕЛЕТАЕТ

Цветы не летают: ни астры, ни каллы, ни розы.
Однако букет свой невеста бросает в трепещущий воздух.
К подруге летит он. Лови же и в оба смотри!
Поймался!
Удачи!
К другому летит не-победа.
В глаза льется пот, у боксера вся челюсть разбита.
Тогда, соблюдая остаток спортивного вида,
летит полотенце и падает плавно на ринг.

На сцене певец не возьмёт долгожданную ноту,
а зритель галёрки подавит тоску и зевоту –
дождётся конца, но в душе к возмущенью готов.
К протесту готов,
и в едином зловредном порыве
в певца полетят нелетучие яйца сырые,
томаты гнилые и прочая гниль всех сортов.

Летают подушки и перья подушек – по спальне.
Летают Шагала селяне, лошадка и сани.
Вслед пробке летучей шипучий фонтан забурлит неспроста.
Качели летают и зонт,
будто тоже полёту обучен.
И в нас, опускаясь с небес, разряжаются тучные тучи.
Но очень прошу … и прошу тебя не между прочим,
не тронь бумеранг, он совсем не умеет летать.

ВИДЕЛИ НОЧЬ

Ночь видится, мерещится почти,
подснежниками пахнет голубыми,
чтоб всю её, как сладость пригубили,
чтоб чёрные углы её постичь.
Запишется в заветную тетрадь,
расставит запятые в ней и точки,
в ней всё неясно, всё почти наощупь,
сродни незрячим, будто их сестра
сгустится ночь, рождаясь из небес,
захватывая дальние просторы.
Ночь – женщина, но ты её близнец,
и ты придёшь, и я завешу шторы.

Л.Л.

Тоска меня подточит или грусть,
прости мне этой формулы избитость,
но приземленью мягкому не сбыться,
и я уже нигде не приземлюсь.
Не потому что краток бабий век,
и, как в апреле я слукавлю в марте,
а потому что лайнер мой на старте,
крылатый мой, порядком проржавел.

И растворясь среди чудес и чуд,
в кулисах униформ, границ, таможен,
в разрезах чьих-то глаз, в оттенках кожи …
я всё равно к тебе не долечу.
Не потому, что ты любил не ту,
и я другого якобы (все помнят)
а просто я, не выходя из комнат,
давным-давно разбилась на лету.

ЛЮБВИ НЕРАСПАКОВАННЫЙ БАГАЖ

Бесшумное безумие и блажь,
седую прядь
над чёрными очками,
любви не распакованный багаж
она носила.
В фетровой панаме…
качала, как подарок, как букет,
как смесь иллюзий и ассоциаций,
в податливой, изогнутой руке,
потрёпанного бархатного зайца.

Не куклу, что для всех обнажена,
с глазами, с шеей, с кнопками на блузе.
Могла б баюкать куклу,
но она
совпасть умеет с горечью иллюзий.
Зверёк ей может просто счастье длить,
взгляд отводя и не смущаясь взглядом…
его уже не надо хоронить
на грядке между луком и салатом.

Он вечно мёртв,
хоть и живой не плох,
такой же тихий и неприхотливый.
Искусственный тем лучше,
что без блох,
и не исчезнет в зарослях крапивы.
О, это счастье! Баюшки, баю!
Родник любви, что в сердце точит камень.
(Я не узна`ю, я не узнаю`
напряг в глазах под тёмными зрачками)

Бесшумное безумие и блажь,
седую прядь
над чёрными очками,
любви не распакованный багаж
и символ счастья
в фетровой панаме…
несёт как будто в пёрышках птенца,
малютку из себя…от всех подальше,
в пол- голоса, в пол- вздоха, в пол-лица…
снедаемая гордостью…
и фальшью.

Авторская справка: Нина Лёзер, Германия

Родилась в Харькове, окончила Харьковский политехнический институт. С 1974 г. Живёт в Лейпциге (Германия) на родине мужа. Печаталась в альманахах «Пенаты» (2003 – 2015) и в многочисленных других альманахах. В 2004 г. вышел в свет её книга «Целебная вода». Номинант Волошинских конкурсов. Была финалисткой поэтического конкурса «Пушкин в Британии 2007» в г. Лондон. Завоевала 3-место в конкурсе «Серебряный стерх - 2014». Стала победительницей в IV Международном конкурсе высшей категории «Лига Гран-при» (поэтические турниры в Костанае).