Бориса для журнала

ДРУГ БАРДОВ АНГЛИЙСКИХ, ЛЮБОВНИК МУЗ ЛАТИНСКИХ…

ПУШКИН В БРИТАНИИ 2016
СТИХИ НА КОНКУРС

Я ПОВЕДУ ТЕБЯ В МУЗЕЙ, СКАЗАЛА МНЕ СЕСТРА.

Эпиграф
Если Вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко.
ОТТО ФОН БИСМАРК.
Первый канцлер Германии.

КОНЕЦ МИФА ИЛИ
НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Друг бардов аглицких, любовник муз латинских,
Свидетель незапамятных времён,
Мы Вам расскажем о героях трирских,
Не называя подлинных имён.

Тот призрак, что скитался по Европе,
Искал страну для своего венца,
А тень его, как Гамлета — отца,
В Швейцарии скрывалась, как в окопе.

Вагон был запломбирован как должно,
Когда, всего столетие тому,
В Россию завезли, неосторожно,
Опасную, до сей поры, чуму.

И фигурант фальшивого диплома
С балкона, как с парадного крыльца,
Не пожалев отеческого дома,
Нёс грозный бред с Кшесинского дворца.

Семнадцатый страшней, чем Хиросима.
Он с нами до сегодняшнего дня,
Увы, когда великая Россия
Поникла, низко голову склоня.

Не может всенародным быть добро,
Ведь, на незащищённое богатство,
Найдётся кто-то, бес ему в ребро,
Чтоб вновь создать очередное рабство.

И вот, как иноземный супостат,
Позор России и для всей вселенной,
Трагический свердловский Герострат
Разрушил храм наш неприкосновенный.

А так как вся страна была ничья,
То он, не опасаясь осужденья,
Поддав на день рожденья Ильича,
Себе присвоил все её владенья!

Смотрю я с изумлением на фото.
Итак, в Свердловске новый Колизей,
Где Герострату вместо эшафота
Сообщники построили музей!

Социализм закончился в Рублёвке,
Ведь Отто обо всём предупреждал,
Что сыр бесплатный только в мышеловке
Тем, кто небесной манны ожидал!

СТИХИ ДЛЯ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ.

Хочу тебя всегда благодарить
За благо многолетней несвободы,
Ведь бог, желая чудо сотворить,
Нам подарил промчавшиеся годы.

Писать роман, так кто его поймёт,
Опять пройти по замкнутому кругу.
Семья, как говорят, не только мёд,
А трудное служение друг другу.

Быть рядом на пиру или в дороге,
Не сомневаясь, быть или не быть.
Ещё не время подводить итоги
Лишь для того, чтоб что-то не забыть.

Я вспоминаю, не сказать короче,
Все эти годы в памяти храня,
Мы встретились на море возле Сочи
И вместе до сегодняшнего дня.

А в Адлере невест, хоть пруд пруди,
На пляже, если пол второго ровно,
Заставив сердце ёкнуться в груди,
Лежат богини рядом, словно брёвна.

Но среди них мужчина, как король,
Забыв о том, что только королева
Нарежет хлеб, подаст вино и соль,
Собой заменит печь для обогрева!

Все эти годы мы друг другу судьи,
Я всё тебе сказал, хранитель мой,
Ведь наши удивительные судьбы
Написаны историей самой!

Я был все эти годы не один,
Ты не одна, мы сберегли друг друга,
Дожив до нескрываемых седин,
И в этом наша общая заслуга!

Когда Гайдар, отняв и хлеб, и ложку,
Сломал стране негнувшийся хребет,
Я обещал последнюю картошку
Отдать, вполне естественно, тебе.

МЫ НЕ СДАЁМСЯ.

Проходят неслышно года, как подводные лодки.
Лишь след перископа на море не больше ручья.
И редкие письма, как будто военные сводки,
Нам дороги так же, как хлеб и советы врача.

Они и сегодня в душе, как следы перископа,
Прорезали скальпелем времени тихую гладь.
И хочется вновь в два прыжка пронестись через пропасть,
Когда после первого могут друзья поддержать.

Кто может поверить, что время над нами не властно?
Течение жизни не сдержит корма корабля.
Но будем мы живы, пока нам надёжно и ясно
Сияет звездою российская наша земля.

Где мы, молодыми, в едином строю, как пехота,
Себя не жалели в работе не ради лампас.
И помним о тех, кто, когда-то, в забытых походах
Нам руку подал и, быть может, поэтому спас.

За лучших друзей поднимая заздравную чашу,
Я пью, как положено, налитый кубок до дна.
И если мы даже немного становимся старше,
То это награда для нас, а не наша вина.

Года нас лишили привычных постов и регалий.
Но, если возможно, хотели бы мы поручить
Беречь наши стройки, они нам дороже медалей,
Которые нам, может быть, позабыли вручить.

Где было нам всё же когда-то намного спокойней,
Чем дома сидеть, вспоминая, какое число.
И, если сегодня нам скажут «Ребята, по коням!»,
Готовы мы кресло сменить, хоть сейчас, на седло!

ПОКАЯНИЕ

Уходили, прощаясь и грустно, и нежно.
Покидая надолго оставленных жён.
На военных дорогах России мятежной
Оказался в неравном бою эскадрон.

У села эскадрон ожидала засада,
Задрожал небосвод, оказавшись в свинце,
И, когда привели командира отряда,
Оплошал комиссар, изменившись в лице.

Бывший юнкер сказал, что учителя помнит,
Что по-разному стоят отвага и месть.
Был помилован им и отпущен полковник,
Вместе с шашкой вернув офицерскую честь.

За дворянское слово теперь и отныне
Никогда не седлать боевого коня.
И беречь свою честь и в миру, и в пустыне,
Как велось на Руси, до последнего дня.

Посоветовал ехать в Париж или Ниццу.
Говоря, что к Стамбулу идут корабли.
Их, в последние дни, словно птиц вереницу,
Провожали священники с горстью земли.

На войне все равны перед богом и чёртом,
И, как будто в рулетке, судьба на кону.
Под упавшим конём и в бушлате потёртом
Молодой комиссар оказался в плену.

Так случилось, противники встретились снова.
И его привели на последний допрос.
И полковник, что дал офицерское слово,
Стал бледнее своих поседевших волос.

И, тогда потянулась рука к револьверу.
Выстрел грянул и в сердце пришёлся ему.
Он, всю жизнь, прослужив за царя и за веру,
Всё отдал до конца, только честь никому!

Я, склоняюсь над теми, кто в час поля брани
После трудного боя кормил вороньё.
И родная земля приняла покаянье,
Тех, кто честью пожертвовал ради неё!

ТАЛИТ ГАДОЛЬ

Случилась, говорят, под Могилёвом,
Когда, в незабываемом году,
Ноябрь изгнал штыком и русским словом
К Березине французскую орду.

Тогда в глухом лесу разъезд казачий
Увидел императорский конвой.
Казалось, всё закончится удачей,
И был наградой предстоящий бой.

Отчаянно сражались кирасиры,
И сколько было павших, всех не счесть.
И, приняв бой, французские кумиры
Превыше жизни почитали честь.

И среди свиты в грозной треуголке
Был Бонапарт, гарцуя на коне.
Он, соскочил с него в глухом посёлке,
Увидев свет в недремлющем окне.

Там был раввин, сидевший у меноры,
Молитвой каясь богу своему,
Когда внезапно зазвенели шпоры,
Он не поверил, кто пришёл к нему!

Увидели гусары, что ворвались,
Двух лиц, на них платки — Талит Гадоль,
Иначе говоря, священный Талес,
Молитвы шаль, скрывающая боль.

Они усердно кланялись над Торой,
Священное писание бубня.
Евреи тут, сказал гусар, который
Держал нетерпеливого коня.

Опять в степи продолжилась погоня
Во славу православного креста.
И, как на скачках, боевые кони
Храпели от казачьего хлыста.

Поднялся Бонапарт и, расставаясь,
Сказал, за всё тебя благодарю!
Возьми мой плащ, носи его как Талес,
Который я тебе, как друг, дарю!

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА

Наш полк неделю ехал в Ашулук,
На стрельбы, будто к бабке повивальной.
И нас в пути будили, вместо слуг,
Огни ночных перронов и дневальный.

Всё позади, в порядке галифе,
Усы побриты, словно для парада.
И, как подарок, нас согрел в кафе
Стакан вина, по одному на брата.

И вдруг она, откуда же, мон шер?
Одна на всех, сравнима с солнцем красным!
И каждый, кто держал в руке фужер,
Готов был пасть к ногам её прекрасным.

Нам дарит жизнь такие чудеса,
Когда в любви горят сердца, как свечи.
И юный взгляд, и девичья коса,
Лишают нас покоя, сна и речи.

А грудь её от вздоха ожила,
Но неприступна, как в бою застава,
В одно мгновенье, кажется, сожгла
Не меньше половины комсостава!

И эти чаши, полные вина,
Ей бог создал, как скульптор, безупречно.
И тот, кто сможет выпить их до дна,
Тот, несомненно, будет счастлив вечно!

Её глаза, как в небе облака,
Скрывали тайну, как подруги зависть.
И офицеры нашего полка
Тотчас забыли жён своих красавиц.

И это было, как в прекрасном сне.
Сиял закат на отдалённой точке.
И падал свет, как будто первый снег,
На плечи юной капитанской дочки!

Тот день в душе оставил вечный след.
Наверно, все мы в юности ранимы.
Как хорошо устроен белый свет,
Пока любовь, как талисман, храним мы!

Случайные встречи

Если солнечный день согревает теплом необычным,
То увидеть легко сквозь узоры оконных гардин,
Что, как истинный грешник, я, может быть, пойман с поличным,
Потому что узнал, что живу на земле не один.

Что на этой планете я смог оказаться не лишним,
На которой не знаешь, кого и когда помянут.
Что сегодня мой голос, быть может, впервые, услышан
За каких-нибудь пять или десять коротких минут.

Мне тогда показалось, что вечно мы знали друг друга,
И теперь этой встречи никто нас не может лишить.
Может быть, я не знаю, но сколько б ни длилась разлука,
Ради этих минут нам обоим и выпало жить.

Если хочется утром как можно скорее проснуться,
И, безмерно смущаясь у зеркала в роли судьи,
Ненадолго в прошедшую юность, как в сказку, вернуться,
Чтобы сердце тревожно забилось в уставшей груди.

Я иду по земле, и смотрю, как гимнаст над ареной,
Как легко потерять всё, что раньше не смог уберечь.
Можно быть одиноким в толпе, как земля во вселенной,
Но надежду нам дарит тепло неожиданных встреч.

От которого можно согреться в холодную пору,
Оказавшись в лесу у потухшего в стужу костра.
Если сердце хранит каждый прожитый день, как опору,
И стучит как часы, чтобы снова дожить до утра.

И, когда в этом мире однажды встречаются двое,
То душа невесома, как в небо запущенный шар.
В этот миг, что поэты теперь называют любовью,
Словно в юности, снова бросает то в холод, то в жар.

Нет покоя порой от какой-нибудь встречи случайной,
И как в старом спектакле на сцене стреляет ружьё.
В ней нам чудится тайна и юности звон обручальный,
Как награда тому, кто по-прежнему помнит её.

Сколько лет ни живи, но душа продолжает метаться,
Вспоминая порой каждый прожитый час или миг.
Не с любовью, со сказкой мы часто боимся расстаться,
Но не дай нам господь оказаться однажды без них!

ОТКРЫТКА

«Ваша записка, несколько строчек…»
К. Шульженко

Мне прислали горячий привет из холодной Оттавы.
Сколько зим мы прожили и вёсен, и сказочных лет
С той поры, как уехали в поисках хлеба и славы,
На последние деньги купив чемодан и билет.

Над кроватью своей я повесил открытку на скрепку,
Пусть мне ночью сегодня приснится чужой континент.
Так за молодость держимся мы, словно бабка за репку,
Убеждая себя, что конца нашей юности нет.

Что, по-прежнему, те, с кем дружили мы, всё-таки, рядом,
Хоть теперь им не видно ни наших улыбок, ни слёз.
Ждём открытки на праздники, словно на паперти ладан,
Перед тем, как в окно к нам опять постучит дед Мороз.

А в открытках обычно не больше, чем несколько строчек,
Как и в песнях, что пели когда-то на фронте бойцы.
В те далёкие дни, вспоминая про синий платочек,
За любимых своих шли в сражение наши отцы.

Мы в то время уже находились в своих колыбелях
И искали во сне до утра материнскую грудь.
А они, не просили у бога ни хлеба, ни денег,
Лишь молили живыми отцов наших в семьи вернуть.

С той поры незаметно промчались года до сегодня.
Как в таинственной сказке, прошёл замечательный век.
Скоро снова январь нам подарит свой день новогодний
И, бокал поднимая, мы выпьем за наших коллег.

И, конечно, среди убелённых сединами лысин
Узнаём мы своих, несмотря на возможный маразм,
Потому что для нас до сих пор нет приятнее истин,
Что стареем не мы, просто время летит мимо нас!

НОВЫЙ РОБИНЗОН

Пошёл вдали уже который год,
Но мысль одолевает, как обуза,
Что сесть пришлось на тот же пароход,
Что утонул без Робинзона Крузо.

Причём, перекликается сюжет,
Его напомнить мне совсем не трудно,
Как англичанин, в девятнадцать лет,
Успел покинуть тонущее судно.

Год, как мгновенье ока, пролетел,
Но, оказавшись без духовной пищи,
Он, загрустив однажды, захотел
Вернуться вновь домой, на пепелище.

И кто не ошибался много раз,
Не осознав, что впереди трясина.
Судьба? Она способна, как Тарас,
Поднять ружьё на собственного сына!

И снится мне, что вновь опущен трап,
Как своему, ведь нет причин для мщенья.
И я сажусь на тонущий корабль,
И, быть на нём, награда и прощенье!

ПОМИНАЛЬНАЯ МОЛИТВА
(По роману Ирвина Шоу «Поминальная Молитва»)

Я шёл однажды по Мариенплац.
Кончался день, шумел вечерний Мюнхен.
На ратуше пустились куклы в пляс
И рыцари за дев сражались юных.

Когда-то здесь союзные войска
В колоннах джипов шли среди развалин.
Была победа общая близка,
На улицах, стоявших без названий.

От города, где я теперь живу,
Автобус в Мюнхен мчит через Дахау.
И я увидел там, как наяву,
Земля от злодеяний отдыхала.

Когда ворвался в лагерь первый джип
И в плен сдалась немецкая охрана,
То подсчитали мёртвых и живых
По строгому приказу капитана.

Солдаты выносили умиравших,
Не глядя на застывшие чела.
И пил капрал вино из горькой чаши
Снимая с нар последние тела.

Пришли евреи во главе с раввином,
Звезда Давида, номер на руке,
Прося молитву узникам невинным
Прочесть на иудейском языке.

Но старший узник обратился: Сэр!
Мы не хотим сочувствовать плебеям!
Вы нас должны понять, как офицер,
Что на земле нет места иудеям!

Нам в радость горе их, поймите Вы
Как Вам ещё одна звезда на плечи!
Готовы мы, оставшихся в живых,
Отправить тоже в газовые печи!

Шумела одобрительно толпа
Едва стоящих полосатых мумий.
И капитан, стирая пот со лба,
Потратил пол минуты для раздумий.

Он вспомнил, как молитву капеллан
Читал, как оказалось, раньше срока,
И, всё же, рядовой Ной Аккерман,
Стрелял, пока не подошла подмога.

И капитан, взглянул ему в лицо,
Он рядом был, стоял вполоборота,
Как в день, когда в смертельное кольцо
Была взята их дьявольская рота.

И, огласил немедленно приказ,
Американца, капитана Грина,
О том, что здесь и ровно через час
Все будут слушать проповедь раввина.

На каждой крыше будет пулемёт,
А для порядка он поставит танки.
И кто его приказа не поймёт,
Узнаете всё, на что способны янки.

А кто посмеет сделать только шаг,
Чтоб, даже словом, оскорбить кого-то,
Тот, не дождавшись очередь в печах,
Её получит здесь из пулемёта.

Я был в Дахау, вспомнив час печальный,
Живущим нескончаемый укор,
Где скорбный плач молитвы поминальной
Звучит, как панихида, до сих пор.

Авторская справка: Борис Поволоцкий, Германия

Родился 30 ноября 1940 года в г. Кировограде, Украина. Харьковчанин до 2001 года. С 2001 года живу в Германии, Бавария. Участник двух съездов студенческих отрядов в Москве 1965, 1966 годов. Инженер проектировщик прокатных станов Череповца, Магнитогорска, Кривого Рога, Караганды, Запорожья, Мариуполя.