AABIMG_5970

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

.

____ Чтоб не пропасть поодиночке ____

“Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам…” Боже мой, – Лицей!
Неужто мог сказать поэт любимый
Такую чушь всерьёз? Какую цель
Преследовал его длиннотный стих,
Вместилище патетики и позы?
Нет, классикам оправдываться поздно;
Их путь исполнен горестей и стигм.

Они проводники – гаргулий ада
И райских муз – с посланием. Зачем?
Кому во благо? Кто их адресаты:
Учёные эстеты или чернь?
Ужель предположить не побоюсь,
Что тайный смысл сего мог, пусть не точно,
Быть выражен единственною строчкой:
“Друзья мои, прекрасен наш союз!”?..

.
.

__________ Siobhan __________

Она пришла ноябрьской ночью,
Со мной оставшись до рассвета.
В её запястьях непорочных
Сквозили отголоски лета.
Всеядный ветер бился в стены,
Швырял обглоданные листья…
Ей нужен был сам факт измены,
А мне – её улыбка лисья.

Я утонул в атласных бёдрах,
Скрывающих волшебный лотос.
И лился дождь, хоть было вёдро.
Блуждающие над болотом
Огни качались и мерцали.
Весь мир пластинчатой гнилушкой
Казался. Танцевали цапли…
Я, позабыв своих подружек,
С восторгом наблюдал как, лунный,
С её груди катился жемчуг.
Глядел в провалы глаз и думал,
Что до сих пор не ведал женщин.

…Она ушла не попрощавшись,
Воспоминанием о лете –
Из за ночь выращенной чащи,
Чтоб больше никогда не встретить.
Ей нужен был сам факт измены.
– (К чему бежать от явных истин?) –
А у меня с тех пор по венам
Течёт её улыбка лисья.

.
.

___ Дао быть женщиной и луной ___

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Дао, выраженное словами,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Не есть истинное дао.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (Лао Цзы, “Дао Дэ Цзин”)

О!
Эта волшебная сила
Хлопка в ладоши одной руки.

Я забавна.
Я удивляюсь…
Отчего-то я замедля-я-я-яюсь…

Милый, я удлиняюсь,
Вытягиваясь в бесконечность…
Я удаляюсь, милый, –
По воде… По воздуху…

Вечность
Обнимает меня за плечи.
Я расстаюсь со смыслом…
Я исчезаю – мыслью.
Нет меня. Нету…

Вечер.
Хижина в горной глуши.
Нежно звучит струна,
Тихо ей вторят флейты.

Шелест и слабое тренье
Тонких стеблей бамбука.
Так изящны узкие листья,
Так длинны вертикальные тени.

Луна.
Комаров сонное пенье…
Ни жилья вокруг, ни движенья.

Я возникаю – звуком,
Я продолжаюсь вечно.
Я возвращаюсь в тело.
Я остаюсь одна…

О, если бы я захотела! –
Кто захотел?..

Вина
Полупустая бутылка
Стоит на циновке рядом.
Я весела.

И вечер
– Ясен, тих, бесконечен –
С несмущающим, долгим взглядом.

Я весела.
Легко мне.
Дела нет, ничего не надо…

Становлюсь я легче и легче,
Легче воздуха,
Даже легче

Мечты
О неясной встрече,
Легче самой пустоты…

И, внезапно, становятся резче,
Проявляясь вне фокуса речи,
Все подробности
Красоты.

И взрывается – вдруг – без звука
Внутри у меня
Нечто.

И врывается – вдруг – без стука,
Поглощая всё,
Всё на свете,
Запредельный солнечный ветер…

……………………………………..

Умолкает внутри струна.
Холодит ночная прохлада –
Не сердце моё,
Не душу,

Не чувства…
Далёкое – рядом.
Ничто мне,
Никто не нужен.
Я сама себе не нужна…

И лишь только протянешь руку –
Открытую – и ладонью
Гладишь линию горизонта,

Упругую,
Без провисания,
Где так тени деревьев легки,

И без трепета,
Без желания,
Лишь с намерением осознания

Принимаешь всю силу молчания,
Событий связной цепи прерывания,
Не-делания, не-существования,
Не-жизни, не-умирания, –

Хлопка в ладоши одной руки.

.
.

______________ Звезда в надире ______________

Когда засыпает ветер
и зима становится внутренностью стеклянного шара,
где какие-то белые хлопья лежат так тихо, невинно,
словно и не было – ни в Москве, ни в Лондоне – никогда никаких пожаров,
не случалось чумы в Венеции, а страшные маски птичьи –
просто странные монстры, сошедшие с Босха картины…
И, когда засыпает ветер,
а прозрачный короткий вечер стекает на плоскости тротуаров,
опусти вверх глаза, как если бы Земля тебе не мешала:
там, в надире – звезда, что только тебе одному светит.

И ты, выходя под дождь
из какого-нибудь напичканного кольцами ювелирного магазина
где-то в районе Сан Марко, Старого Арбата или Пикадилли,
удивляешься: столько колец, столько, столько!
Кому они все необходимы?!
Словно сделали их гномы, гоблины или тролли –
по одним им понятным причинам, – сделали и забыли…
Так вот, выходя под дождь,
но вспомнив зачем-то об этой звезде в надире,
понимаешь – внезапно, неумолимо, –
что для неё для одной живёшь.

Поднимая очередное звено
– (а какой в этом смысл, если часто не знаешь даже где середина?..) –
находясь в середине мира, равноудалённой от конца света и его начала,
причём оба они – просто события, которые вообще ничего не означают,
никакого отношения не имеют ко времени, к его младенчеству и сединам,
ловишь себя на том, что думаешь о ней – снова и снова,
днями, ночами, непрестанно…
Ощущая друг друга: ты в этом подлунном мире,
а она – где-то там, где потоки невидимых жёстких излучений и чёрные дыры,
даже не в уголке твоего экрана, даже вовсе не на экране,
но всегда и везде оставаясь звездой, что сияет тебе одному в надире…
Итак, поднимая очередное звено
и не делая ни малейших попыток что-то менять, решать или строить планы,
знаете оба – зависимо, независимо, беспричинно,
без тени сомнения, бессознательно, постоянно, –
что ты и она – ОДНО.

.
.

____________________ Однодневки ________________

Он говорит: посмотри сюда, у этой бабочки вовсе рта нет;
она не то что поцеловать, она даже есть не может.
Только и научилась всего – глупо летать над листьями и цветами,
а через день будет мёртвой и высохшей шелестеть под ногой в прихожей.
Эфемерида, что с неё взять? – ни полезных слов, ни души, ни тела;
просто глаза, невзрачно-прозрачные крылья, да совершенный разум.
Он говорит: без страха смерти у разума нет пределов.
Отчего же, это сказав, про подёнок Своих забывает сразу?..

И вот ты сидишь, бесстрашная до сумасшествия, на ладони,
– без боязни смерти, боязни боли, боязни жизни, –
а Он глядит на тебя, словно Сам ещё не вполне понял,
что подвёл черту под миром Своим, – и мир на тебе, эфемерной, виснет
всем непомерным весом, спасением всех существ, а они лишь одно умеют:
всё сильней,
. . . . . . . . . . и сильней,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . и сильней,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . и сильней,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . и сильнее – за жизнь цепляться;
делят мир на преступников и святых, на праведных и злодеев,
придумывают добро и зло, суету сует, циклы реинкарнаций…

А тебе всё равно вот-вот умирать, и ты этого не боишься,
и глядишь на убийц – без зависти, без ненависти, без душевной смуты,
на них, обременённых дарами грёз однодневных: о тепле, безопасности, пище…
И летишь на подставленную ладонь,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . и жалеешь нас почему-то…

.
.

____________ Comme à la guerre ____________

Мой взгляд не порадовал, то есть, порадовал НЕ
мальчишка, стоящий напротив в цветных труселях.
АК-47 был направлен в меня (на войне –
обычное дело). “Да ты не умеешь стрелять!”
Зачем я сказал это вслух?.. Кисть руки напряглась,
под кожей видны стали русла встревоженных вен,
и ствол очень медленно всплыл – мне до уровня глаз…
Теперь ты умрёшь: доигрался, дурак-человек!

Зелёная муха, приняв за котлету цевьё,
решила нас всех примирить потиранием лап…
Мальчишка по-прежнему думал о чём-то своём
и целил мне в лоб, но по-прежнему медлил стрелять.

И вдруг кто-то выстрелил: БАХ!

Я, должно быть, убит
и падаю, падаю – в солнцем прогретую пыль…
Но нет! Я стою, как стоял, а мальчишка в крови
лежит в трёх шагах от меня, обо мне позабыв.
И делает вдох, и от судорог рот его кругл,
и тонкая кисть продолжает сжимать автомат…
И я, наклонившись над ним, исступлённо ору:
“Зачем вы, ребята?! Ведь он НЕ УМЕЕТ СТРЕЛЯТЬ!!!”

.
.

___________ Баллада о Чжан Ли ___________

Жил-был случайный человек по имени Чжан Ли.
Он в первый год не сеял рис ни у подножий гор,
Ни на террасах над рекой, ни у восьмой скалы
(Там почва – лучшая из всех, где сеют до сих пор).
И можно лишь вообразить труды Чжан Ли когда
Он этот рис не поливал у старого пруда.

Приходит следующий год, – едина цепь времён!
Чжан Ли работает как вол, не покладая рук:
На склонах гор и на холмах Чжан Ли не сеет лён,
И не растит его потом, вложив упорный труд
В то, чтоб обильный урожай не собирать совсем
И игнорировать вдвойне непрошенный посев.

На третий год весна пришла, – Чжан Ли не сеет мак
В долинах где густа трава и воздух шелковист.
С усердием, как шелкопряд когда грядёт зима,
Не проверяет: вызрел он, прополот ли, мясист?..
А сколько времени и сил, и денежных затрат
Потребовалось чтоб его вообще не собирать!

Вот так идёт за годом год, а урожай растёт –
Несеянной горчицы, льна, овса и конопли.
Всё больше трудится Чжан Ли, всё реже без забот
Проводит время, пострадав от щедрости земли.
И всё трудней не убирать ненужный урожай
И независимым от дел себя воображать.

Уходят люди, лишь Чжан Ли старается вовсю.
Не тратит попусту ни дня на бренные труды,
Ни даже часа – для молитв Небесному Отцу…
Чжан Ли, случайный человек, бесформенней воды.
И вся немыслимая жизнь, которой дорожат,
Ему – крупинка ржавчины на лезвии ножа.

…И если вдруг, когда-нибудь, не посадив горох,
Ты обнаружишь урожай настурций и бобов,
То знай, что так же, как Чжан Ли, себя не уберёг –
От иллюзорности трудов, поступков или слов.
И как Чжан Ли не обрывал – плоды, ростки, цветы,
Взгляни. Подумай. Убедись, что стал таким же – ты.

Небесные цветы произрастают без корней,
Им неизвестны бури и не интересна жизнь,
(Ведь и твоя природа заключается не в ней).
Но на девятом небе – непременно убедись,
Став облаком в местах, где не летают журавли:
А не твоё ли имя произносят как «Чжан Ли»?

.
.

__________ где-то орнитологическое __________

…и если птица не взлетит с раскрывшейся ладони,
ты сможешь осознать, что ты, как и она, – бездонен.
и незачем сжимать кулак, удерживать кого-то –
от травм, ошибок, от любви, от птичьего полёта.
и незачем – ни улетать, ни оставаться вместе,
ни видеть всё насквозь…

в лесу растёт, почти отвесно,
какой-то бук, не то – не бук, и в лес роняет листья.
а ты сидишь под ним, один, – и исчезают лица,
и исчезает память мест, событий, ощущений…
и остаётся просто день пронзительный осенний,
и в нём такая синева, что можно видеть небо
на внутренней обложке век.

и ты сидишь, нелепый,
и ты сидишь, прекрасный, как мечта о вечном доме;
вокруг тебя – цветение… и птица на ладони
не порывается взлететь, а ты – и бук, и ясень,
и шелестят твои листы… и различаешь, ясно,
что космос первозданно чист, пусты его страницы.

и нет ладони, нет тебя, и нет сидящей птицы.

.
.

____________________ Ихтилаф ________________

Один сиятельный халиф однажды, выходя из храма,
увидев неба монолит, спросил у знатоков Корана:
“Вот капли пота; их пролив, дерзнёшь ли влагой мир наполнить?
А в них – ещё один халиф выходит из мечети в полдень…
И если тот, кто создаёт миры, – их подлинный властитель,
из капель пота водоём – по праву твой. Тебе царить в нём,
поскольку всемогущему Аллаху твой мирок не нужен, –
с его морями, тучами, – готовый раствориться в луже.
Рисуешь надпись на воде, песчинок выпускаешь струйку
сквозь пальцы; – всё твоё, – владей: наложницей, рабыней, другом…
От света свет, от пота пот, от плоти плоть. Тобой рождённый,
сочится мир из кожных пор, и в нём царят твои законы.”

Струились солнца семена. Придворные стояли тихо.
И вдруг почтительный имам решился возразить халифу:
“О нет, халиф, Аллах един, и сколько б ты миров ни создал,
Он всем их лунам господин, всем их бессчётным звёздам, солнцам,
а также всем, кто в них живёт и создаёт миры иные,
и чей великолепный пот стекает капельками ныне.
И сколько б ни было времён, заполненных страданьем, страхом,
их бесконечность не займёт и дня величия Аллаха.
И даже маленький халиф, живущий в падающей капле,
лишь благостью Аллаха жив, – как звёзды в мареве закатном,
как те верблюды, что идут в пески пустыни – и не знают,
в каких местах, в каком году и сколько их – достигнет края.”

Халиф задумался в лучах неубывающего солнца,
слепящих в этот знойный час, играющих в камнях и кольцах,
а капли пота всё текли со лба на щёки, и в какой-то
из них – жил маленький халиф и тоже обливался потом.
И в каждой капле жил Аллах, – невидимый, такой же точно,
как в нашем мире, – жил в телах живущих, – в их сердцах и почках,
жил в шуме ветра, в плеске волн и в самой распоследней твари,
и тень безмерная Его скользила вдоль краёв развалин, –
вдали построек и невзгод, что заполняют мир насущный,
и падала за горизонт, – по морю, в воздухе, на суше…
И вот, увидев эту тень там, где мерцает луч последний,
халиф заметил, что вспотел, – и опустился на колени.

.
.

_________________ R.E.M. _____________

Купол с изнанки казался такой же вершиной –
в звёздочках, в лунных монетинах…
Я замирал
и, с головой запрокинутой, видел картины
жизни и смерти в заоблачных, дивных мирах.
Бабка Глафира, поняв мою оторопь, тихо
гладила по голове и крестила, а поп
что-то шептал ей, и мы отправлялись на выход –
в сумраке, под немигающим взглядом икон.

А за порогом цвели лебеда и крапива,
летнее солнце текло и слепило глаза.
Свет устремлялся под кожу, горячим приливом…
Вдоль огородов мы с бабкой шагали назад.
Мама заметила нас, из-под пепинских веток
вышла, смеясь, протянула навстречу ладонь…
«Мама!» – кричу и несусь,
позабыв всё на свете,
к маме, – задорной, красивой,

такой молодой…

.

Авторская справка: Чёрный Георг, Великобритания

Автор известный на многих поэтических порталах, всегда использующий nom de plume Черный Георг. С 1996 г. продолжает свою академическую карьеру в Соединенном Королевстве. Публиковался в Литературной Газете, изданиях Журнального Зала, Сетевой Словесности, Топосе, а также в ряде других сетевых ресурсов и печатных изданий. Многократно становился лауреатом и финалистом поэтических конкурсов. Его "Введение в теорию психоделики" в 2012 г. стало победителем известного литературного конкурса Нонконформизм, проводимого газетой НГ ExLibris, в категории монографий. ЧГ является основателем международного литобъединения Творческая Мастерская ЕЖИ и Литературного сообщества Психоделика. Сегодня многими расценивается как один из ключевых теоретиков новой литературы, исследующий вопросы когнитивной поэтики и структурной динамики текста. / / / / Пускай Куранты и Big Ben по мне – пробили, / Но, водрузив меня на пьедестал, / Не позабудьте: даже крошку-гамадрила / Я мадригалам всем предпочитал.