M-avatar

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

***

«Всё те же мы: нам целый мир — чужбина»,
и родина  — чужбина из чужбин,
мы льнули к ней, cтарались, гнули спины,
но не смогли стать ближе до седин.

Всегда тщедушна, в сине-чёрной блузке  —
ни капли молока в пустой груди,
всем тем, кто «мамой» звал её по-русски,
в ней материнских чувств не пробудить.

Нежданны, нежеланны, мы похожи
на дерево, лишённое корней.
Повсюду ты — не больше, чем прохожий,
и дома — не становишься родней.

 

Девочка Мунка, пубертат

Субтилен верх, но силуэт налит.

Невинности сургуч — и взгляд, и поза,

лишь нежной кожи свет-электролит

проводит тайну той метаморфозы,

которая должна произойти,

но чувственности трепетная птица

ещё в пути. Пока ещё в пути.

Торчат по-детски острые ключицы,

чем дольше смотришь, тем тревожней взгляд,

тем напряжённей сомкнуты колени,

приходит мысль, в который раз подряд,

что тень первична. Из зловещей тени

незримой силой вытеснило в мир

испуганную девочку-подростка,

чья женственность — всего намёк, пунктир

в рождении портрета из наброска,

и только мотыльками бьётся страх

неведомой, но неизбежной доли

да скрытая мольба в её глазах,

да мир вокруг, настоянный на боли.

 

СпасиБо

Знаешь, вечер тянется в сентябре,
словно в детстве сжёванный «буббль гум»,
в нём ни слова  правды о жизни нет,
вот сейчас пишу, а по-правде — лгу.

Лгу про всё, про чудный осенний лес —
уж лет пять, как след мой в лесу простыл,
в одиночку — страшно, с подружкой — бес —
компромиссно взорваны все мосты.

Интересно знать, отчего так вдруг?
У судьбы всегда в мышеловке сыр.
Я скажу тебе: всех моих подруг
заменил давно повзрослевший сын.

Это — крест на розе моих ветров,
это — гнев и милость в штормах норд-ост,
но душа к душе, и к нутру нутро,
а любовь и боль — в пуповинный рост.

Это  — проэдипово колдовство,
с каждым днём сильней пуповинный тяж,
вектор одиночества — статус-кво,
кладезь одиночества — камуфляж.

Сколько отпускала! Им несть числа,
городам его и дорогам…  Бо,
пуповинный узел  добра и зла
разруби для мальчика моего.

Он уже вполне оперился сам,
он готов  крест несть из своих свобод,
раздувай, натягивай  паруса,
обо мне не спрашивай, я — не в счёт.

 

Другу

Желтизны почти не видно в кронах,
но вчерашний август закатился
перезрелым яблоком к затону,
тронув небо боком золотистым.

За окном полощутся пайетки
ветром разлохмаченного клёна,
пляшут человечки-статуэтки
на ещё живом, ещё  зелёном.

Пляшут, пляшут… Это — в застеколье.
Там, где ты — другое и другие.
Там — круглогодичное застолье
у непроходящей ностальгии.

Кондиционер гоняет страхи,
остужая прошлое фреоном,
чей-то ямб сменяет амфибрахий,
и опять стихи, стихи — прогоном.

О минувшем. Проза разночтений.
Прогоркают давние надежды,
в переборе чьих-то изречений
ты то врозь с собой, то снова смежно.

Кто-то подойдёт, огня попросит.
— Нет,  не жаль, курите на здоровье, —
и с улыбкой снова канешь в осень
зыбким светом, смешанным с любовью.

 

Слепцы и смотрины

В этих  чёртовых оболочках
стёрты души до волдырей…
Я прошу тебя, Святый Отче,
посылай им поводырей,
тем, кто сердцем незряч настолько,
что вплотную не разглядеть,
как по осени стыдно-горько
обнажённой калиной рдеть.
Гроздей тяжкую переспелость
отпевают басы ветров,
не успеется — не успелось
заневеститься на Покров.
Будут ливни точить балясы,
омывая нагую стать…
Что потом?
Обряжаться в рясы
да корнями в снега вмерзать.
Пьяных ягод ронять рубины
под глухой хохоток слепцов.
это — поздней любви смотрины,
не смотри, не смотри в лицо.

 

Небожителям

Когда не звёзды в небе, а земля
с размытою суглинистою почвой,
совсем не приспособленная для
доставки вдохновений срочной почтой,
твой долг — и день, и ночь сучить руно,
а не гадать мечтательно на рунах,
следить глазами за веретеном,
не бередя расстроенные струны.
Всё просто: кто-то должен быть земным
не только для предательства и порки,
все наши чувства — чувства, а не дым.
Быть может, без возвышенности Лорки,
но так ли непростительна на вид
озвученных раздумий неуклюжесть,
когда душа болела и болит?..
Увы. Неутешителен conclusion.
И пусть такой вердикт не напоказ,
я попрошу вас всё-таки, потише,
нам слышно, хоть вы много выше нас —
на несколько земных прогонов выше…

 

 

Французская рапсодия

С Монмартра свет струился вниз, на крыши,

негромкий, мелодичный, мягкий свет,

хотелось быть счастливой и бесстыжей,

да так, как не хотелось много лет —

 

крутить парижских улиц хулахупы,

смеяться и трепаться ни о чем,

не опасаясь быть смешной и глупой,

касаться пальцев, чувствовать плечо.

 

Все знать, но зачарованность лелея,

вновь подставлять лицо семи ветрам,

и декупажно нежностью оклеить

все кадры с Сакре-Кер и Нотр Дам,

 

и замереть, приемля мимолетность,

простившись и за всё себя простив,

а после длить ту трепетную нотность,

что не сложилась в стойкий лейтмотив.

 

И пусть томит, пусть дольше не отпустит

в сиянии Монмартровских небес

рапсодия на коде послевкусья

из светлой грусти и из грусти без.

 

Не про рыб

Давным давно пора без лишних драм
и прочей инфантильной рефлексии
спокойно осознать: любой Адам
скорей палач твой, нежели мессия.
Они — такие, Доноры ребра,
три «д» формат их душ Другого ряда,
сначала — вроде ангелов добра,
а поживёшь — того «Добра» не надо.
Пардон, но я, о женском, о своём —
кому не интересно, отвалите!-
про то, как лето сдюжили вдвоем,
как осень пестроперую в зените
на пару, раздувая, стерегли
наперекор и стерлядям и стервам,
пока не сбились с курса корабли
и не уплыли по попутным нервам.
Теперь их бесполезно возвращать,
распилены в Бермудах на иголки,
теперь их океан —  бадья борща
с покрошенной в неё ботвой свеколки.
А ты — про рыб… Не комильфо — про рыб!
Хотя, смешно — про тонны неликвида,
про монитор озоновой дыры,
про непомерный груз Кариатиды.
О, как же непомерен этот груз!!
Реальный мир — реальные ловушки,
фунт лиха с желчной горечью на вкус
без виртуальной и хмельной отдушки.
А где-то — царство праздности и флуд,
и привкус, нет, не вечности, но мыла,
но там — жалеютплачутизовут,
а я однажды пожалеть забыла.

 

 

Полнолуние

«Наши отношения  можно бы назвать дружбой… лунной дружбой. Кто-то сказал, впрочем (какой-то француз), что дружба — всегда лунная, и только любовь солнечная.»
Зинаида Гиппиус о дружбе с Блоком в книге «Воспоминания».

Как будто бы подстреленная метко,
в стихи, как в отражение, глядясь,
мордатая скользнула с хилой ветки
и шлёпнулась в подтаявшую грязь.

Что лунность по сравненью с искрой Божьей?
Никчёмный, кем-то выдуманный бред.
Но, искажаясь в лужах бездорожья,
струился свет, струился лунный свет.

 

Городу Клее

Умножались годы, люди, луны,
друг у друга в окнах отражаясь,
сколов крыш касался тонкорунный,
облачный уют небесной шали,

так хотелось верить — потеплеет,
но сиял молочно-белой кожей
намертво остывший город Клее,
некогда на город мой похожий.