14

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

Конкурсное задание – Ностальгия. Приступ.

Всё те же мы – нам целый мир чужбина.
Соблазнами сверкая напоказ,
он возбуждает ум и тешит глаз,
закаты красит кровью голубиной,
алмазы рассыпает и рубины
по небоскрёбам, острым, как ножи –

Ведь ты приедешь, милая, скажи?

*
Увезу я девицу,
никуда не денется,
Искупаем в здешней росе —
будет как все.

*
Я бы тебе рассказала про свет водяной,
сонный, больной, невечерний, неяркий, нерезкий,
запах тяжёлый, осенний, предсмертный, грибной,
тёмные омуты, мхи, камыши, перелески,
Я бы тебе рассказала… ты слышишь, родной?

Darling, what’s that word you just said?

*
Это без пули – смерть,
это без прутьев – клеть,
волны – томной нирваной,
небо — лазурной аркой,
На пляже душно и жарко
Температура который год постоянна
451 градус по Фаренгейту…

Как я ждала тебя, лето, ах лето,
как ворожила, как вызывала,
только я столько лета – не заслужила:
лета должно быть мало.

*
Ты знаешь: я когда-нибудь уйду
по внутреннему звончатому льду
к пустому разорённому гнезду,
Остоженке, Пречистенке и Пресне,
и запоют в ночи колокола,
и за спиною встанут два крыла,
и девочка – душа моя – воскреснет.

Хоть сто железных посохов сточи,
хоть сто сапог чугунных истопчи,
хоть обкричись от горечи и боли –
тебе нельзя идти туда со мной,
покуда не скажу тебе – родной,
и не услышу верного пароля.

Китайгородское

Переулочек, переул…
A.A.

Скрюченный переулочек,
Стёжка, неровный шов…
От колокольни к булочной
Ровно шестьсот шагов.

«Не урони» — шептала я
Черной реке стекла;
Полночь пришла, усталая,
Стрелки на лбу свела.

Под ледяною коркою
Веточка — на излом,
Свёрнуты пальцы тонкие
Под неживым углом;

Выгнуло, переклинило:
Из-под горячих век
Киноварью рябиновой
Каплет в застывший снег.

Больно душе оттаивать
Мёрзлой порой такой —
Воздух звенит цветаевской
бешеною тоской;

Полно, не плачь, не велено
Плакать в моём раю…

Белую колыбельную
Нынче
тебе
спою.

Полнолунное

Свет мой, икринка, лягушачья спинушка,
Спи до весны, не кручинься, Иринушка…
А. Тарковский

Не придумала ведьма слов от залётных стрел…
Забытьё проклятое – прочь из груди рывком.
Била боль в ребро, и растерянно ты смотрел,
Как в лягушачьих тонких лапках дрожит древко.

Ох не брать бы тебе меня – ну а как не взять,
Как не сгинуть в болотном мороке тёмных кос…
Рукавом взмахну – и озёрная ляжет гладь,
Обрастёт пером невесомая птичья кость.

И могла б остаться, так ты ведь хотел скорей,
Человечье дитя, глупыш — на себя пеняй…
То не кожа моя полыхает в печном нутре,
То горит огнём твой нечаянный зыбкий рай.

Окатило мне память жаром – живой водой,
Истлевает плоть, обнажается суть вещей;
Мне теперь – туда, где мой истинный, вечный дом,
Где ночей не спит, всё тоскует по мне Кощей.

***

А комната была светлым-светла…
Как будто жизнь, непрожитая нами,
Весенним витражом в ажурной раме
Возникла вместо пыльного стекла;

А между побелённым потолком
И редкими решётками оконца
Беспечный луч полуденного солнца
Скользил небесным лёгким челноком,

Такую ткань узорную творя
Из воздуха, как патока, густого,
Что нить судьбы вплелась в её основу,
И каждое несказанное слово
Впаялось в память каплей янтаря.

Таруса

Не держи ты меня, мама, пусти меня,
отними от своего, мама, вымени;
не вяжи меня к подолу заклятому
ветром ласковым, кострами-закатами,
летом ягодным, рассветами росными –
я уже большая девочка, взрослая…

Я в траве лежу, кузнечик пиликает,
вьётся поле кружевной повиликою,
разливается кипреем да мятою,
чешет облако метёлкой мохнатою,
синь медовая в глазах, да полынь в горсти…
мама, что же ты творишь, говорю, пусти!

Ай, травиночка моя, да разве ж я держу?
я нисколько не держу – под тобой лежу;
хочешь, выйди, погуляй, погляди на свет,
мне удерживать тебя и резону нет:
сколь ни рваться тебе прочь, сколь ни рыпаться,
всё равно ко мне вернёшься ты – выспаться…

***
Кружатся карусели в садах цифрового Тиволи,
Клювиком щёлк да щёлк механический соловей.
Я не могу. Я слишком опримитивела.
Мне бы чего попроще, да поживей.

Но отсюда уже никуда – если только в небо, а в небе
Облака, словно белые полосы по судьбе…
Витька, ты говорил, у тебя есть краюшка хлеба –
Дай откусить: молоко забери себе.

Нам с тобой хватит: скоро уже обитель,
Там и колодец, и кочет с плетня кричит,
А на пороге боженька: милые, заходите,
У меня молока залейся, и хлеб в золотой печи.

Пробуждение

Капели звон — печальная клепсидра
апреля. Капель чёткий переплеск.
Под полусонным пологом небес
на ложе потревоженного мира
взошла весна. Её неверен шаг.
Её рисунок нежен и наивен.
Взгляни, как ветви вытянула ива —
дыханья просит дерева душа.

Застыли дали в пелене туманной,
манит озёр задумчивая муть;
нагой земли лазоревую грудь
ласкает ветер — нежно, неустанно,
и наполняет паруса Тристана,
к Ирландии направившего путь.

Городу С

Город- не при параде. Город на кухне грязной
курит табак английский в старом халате рваном.
Чайка на парапете смотрит стеклянным глазом —
стойкий живой солдатик в зыбком плену тумана.

Дождь размывает память, дождь растворяет нервы,
дождь барабанит в плитку каменных крыл театра,
тонкой и тусклой леской с морем сшивает небо
и набивает полость влажной уютной ватой.

Как ты теперь — без блеска? что ты теперь — без синей
бездны над синей бездной, парусной, белопенной?
Сходу твой козырь главный бьют дождевые клинья
и обнажают остов: ломкий, непрочный, бренный.

Вот ты какой, однако — честной твоей печалью
раненная навылет, сяду, прижмусь к ограде…
Город, налей мне чаю; город, пришли мне чайку
вестницей перемирья — думаю, мы поладим.

***

как пролететь, не упасть, проскользнуть по краю
памяти, песни, прошлого… задыхаясь
ветром, глотком ледяного ночного света,
всем существом в себя принимая Это…

это – как сталь клинка, что под сердцем стынет,
это река, что пределом легла рябине,
слышишь, слезой кровавой исходит крона,
гроздья на дно осыпаются с тихим стоном.

что ж, собирай по крохам, плати по счёту,
встань соляным столбом за спиной у Лота;
жди, замерев, отравы, тоски, потери
веры: но разве не этого мы хотели,

разве не к этой влаге склонялись низко?
счастье не патока; горький у счастья привкус,
привкус разлук, русалочьей смертной пены,
серых теней на белых от горя стенах.

гладкость лица означает, что есть изнанка,
вот и держись за измятый подол Ананке,
крепче держись, ибо что ещё остаётся
ровно на полпути от луны до солнца…

***

Женщина пела: «ну хочешь, я выучусь шить?»,
а я говорю: ну хочешь, я выучусь ждать,
вышивать дождём по стеклу, тосковать в тиши,
а детей… детей у нас точно не будет пять.

Говорю: за порогом лес, а за лесом даль,
а за далью снег, а за снегом всё синь да синь,
прогляжу глаза, и ветрам отсчитаю дань
золотой монетой осенних родных осин.

Говорит: послушай, мы выстроим новый дом,
там, где берег крут, где река рукавом легла,
верный пёс, в очаге огонь, да поля кругом…
А мне видится чёрный ров да сырая мгла.

Говорю: построй, говорю: постой, погоди,
покажи скорей – и дом, и очаг, и пса,
напиши, да так, чтобы стало тепло в груди,
нарисуй, да так, чтобы в это поверил сам.

Говорю, только речь ручьём утекает вниз,
на луга, где разрыв-трава, на слепую гать…
всё слова, слова, тростниковый тревожный свист
на ветру, что дани моей не захочет взять.

Авторская справка: Галина Лазарева, Австралия

Автор книги переводов австралийского поэта А.Д. Хоупа «Вечность подождет» (2011, Рудомино). Лингвист, переводчик, немного поэт, участница интеллектуальных игр «Что? Где? Когда?» и «Своя игра», выпускница МГУ им. Ломоносова. В Австралии с 2013 года.