14

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

Конкурсное задание – Ностальгия. Приступ.

Всё те же мы – нам целый мир чужбина.
Соблазнами сверкая напоказ,
он возбуждает ум и тешит глаз,
закаты красит кровью голубиной,
алмазы рассыпает и рубины
по небоскрёбам, острым, как ножи –

Ведь ты приедешь, милая, скажи?

*
Увезу я девицу,
никуда не денется,
искупаем в здешней росе —
будет как все.

*
Я бы тебе рассказала про свет водяной,
сонный, больной, невечерний, неяркий, нерезкий,
запах тяжёлый, осенний, предсмертный, грибной,
тёмные омуты, мхи, камыши, перелески,
я бы тебе рассказала… ты слышишь, родной?

Darling, what’s that word you just said?

*
Это без пули – смерть,
это без прутьев – клеть,
волны – томной нирваной,
небо — лазурной аркой,
на пляже душно и жарко,
температура который год постоянна
451 градус по Фаренгейту…

Как я ждала тебя, лето, ах лето,
как ворожила, как вызывала,
только я столько лета – не заслужила:
лета должно быть мало.

*
Ты знаешь: я когда-нибудь уйду
по внутреннему звончатому льду
к пустому разорённому гнезду,
Остоженке, Пречистенке и Пресне,
и запоют в ночи колокола,
и за плечами встанут два крыла,
и девочка – душа моя – воскреснет.

Хоть сто железных посохов сточи,
хоть сто сапог чугунных истопчи,
хоть обкричись от горечи и боли –
тебе нельзя идти туда со мной,
покуда не скажу тебе – родной,
и не услышу верного пароля.

Китайгородское

Переулочек, переул…
A.A.

Скрюченный переулочек,
Стёжка, неровный шов…
От колокольни к булочной
Ровно шестьсот шагов.

«Не урони» — шептала я
Черной реке стекла;
Полночь пришла, усталая,
Стрелки на лбу свела.

Под ледяною коркою
Веточка — на излом,
Свёрнуты пальцы тонкие
Под неживым углом;

Выгнуло, переклинило:
Из-под горячих век
Киноварью рябиновой
Каплет в застывший снег.

Больно душе оттаивать
Мёрзлой порой такой —
Воздух звенит цветаевской
бешеною тоской;

Полно, не плачь, не велено
Плакать в моём раю…

Белую колыбельную
Нынче
тебе
спою.

Полнолунное

Свет мой, икринка, лягушачья спинушка,
Спи до весны, не кручинься, Иринушка…
А. Тарковский

Не придумала ведьма слов от залётных стрел…
Забытьё проклятое – прочь из груди рывком.
Била боль в ребро, и растерянно ты смотрел,
Как в лягушачьих тонких лапках дрожит древко.

Ох не брать бы тебе меня – ну а как не взять,
Как не сгинуть в болотном мороке тёмных кос…
Рукавом взмахну – и озёрная ляжет гладь,
Обрастёт пером невесомая птичья кость.

И могла б остаться, так ты ведь хотел скорей,
Человечье дитя, глупыш — на себя пеняй…
То не кожа моя полыхает в печном нутре,
То горит огнём твой нечаянный зыбкий рай.

Окатило мне память жаром – живой водой,
Истлевает плоть, обнажается суть вещей;
Мне теперь – туда, где мой истинный, вечный дом,
Где ночей не спит, всё тоскует по мне Кощей.

***

А комната была светлым-светла…
Как будто жизнь, непрожитая нами,
Весенним витражом в ажурной раме
Возникла вместо пыльного стекла;

А между побелённым потолком
И редкими решётками оконца
Беспечный луч полуденного солнца
Скользил небесным лёгким челноком,

Такую ткань узорную творя
Из воздуха, как патока, густого,
Что нить судьбы вплелась в её основу,
И каждое несказанное слово
Впаялось в память каплей янтаря.

Таруса

Не держи ты меня, мама, пусти меня,
отними от своего, мама, вымени;
не вяжи меня к подолу заклятому
ветром ласковым, кострами-закатами,
летом ягодным, рассветами росными –
я уже большая девочка, взрослая…

Я в траве лежу, кузнечик пиликает,
вьётся поле кружевной повиликою,
разливается кипреем да мятою,
чешет облако метёлкой мохнатою,
синь медовая в глазах, да полынь в горсти…
мама, что же ты творишь, говорю, пусти!

Ай, травиночка моя, да разве ж я держу?
я нисколько не держу – под тобой лежу;
хочешь, выйди, погуляй, погляди на свет,
мне удерживать тебя и резону нет:
сколь ни рваться тебе прочь, сколь ни рыпаться,
всё равно ко мне вернёшься ты – выспаться…

***
Кружатся карусели в садах цифрового Тиволи,
Клювиком щёлк да щёлк механический соловей.
Я не могу. Я слишком опримитивела.
Мне бы чего попроще, да поживей.

Но отсюда уже никуда – если только в небо, а в небе
Облака, словно белые полосы по судьбе…
Витька, ты говорил, у тебя есть краюшка хлеба –
Дай откусить: молоко забери себе.

Нам с тобой хватит: скоро уже обитель,
Там и колодец, и кочет с плетня кричит,
А на пороге боженька: милые, заходите,
У меня молока залейся, и хлеб в золотой печи.

Пробуждение

Капели звон — печальная клепсидра
апреля. Капель чёткий переплеск.
Под полусонным пологом небес
на ложе потревоженного мира
взошла весна. Её неверен шаг.
Её рисунок нежен и наивен.
Взгляни, как ветви вытянула ива —
дыханья просит дерева душа.

Застыли дали в пелене туманной,
манит озёр задумчивая муть;
нагой земли лазоревую грудь
ласкает ветер — нежно, неустанно,
и наполняет паруса Тристана,
к Ирландии направившего путь.

Городу С

Город- не при параде. Город на кухне грязной
курит табак английский в старом халате рваном.
Чайка на парапете смотрит стеклянным глазом —
стойкий живой солдатик в зыбком плену тумана.

Дождь размывает память, дождь растворяет нервы,
дождь барабанит в плитку каменных крыл театра,
тонкой и тусклой леской с морем сшивает небо
и набивает полость влажной уютной ватой.

Как ты теперь — без блеска? что ты теперь — без синей
бездны над синей бездной, парусной, белопенной?
Сходу твой козырь главный бьют дождевые клинья
и обнажают остов: ломкий, непрочный, бренный.

Вот ты какой, однако — честной твоей печалью
раненная навылет, сяду, прижмусь к ограде…
Город, налей мне чаю; город, пришли мне чайку
вестницей перемирья — думаю, мы поладим.

***

как пролететь, не упасть, проскользнуть по краю
памяти, песни, прошлого… задыхаясь
ветром, глотком ледяного ночного света,
всем существом в себя принимая Это…

это – как сталь клинка, что под сердцем стынет,
это река, что пределом легла рябине,
слышишь, слезой кровавой исходит крона,
гроздья на дно осыпаются с тихим стоном.

что ж, собирай по крохам, плати по счёту,
встань соляным столбом за спиной у Лота;
жди, замерев, отравы, тоски, потери
веры: но разве не этого мы хотели,

разве не к этой влаге склонялись низко?
счастье не патока; горький у счастья привкус,
привкус разлук, русалочьей смертной пены,
серых теней на белых от горя стенах.

гладкость лица означает, что есть изнанка,
вот и держись за измятый подол Ананке,
крепче держись, ибо что ещё остаётся
ровно на полпути от луны до солнца…

***

Женщина пела: «ну хочешь, я выучусь шить?»,
а я говорю: ну хочешь, я выучусь ждать,
вышивать дождём по стеклу, тосковать в тиши,
а детей… детей у нас точно не будет пять.

Говорю: за порогом лес, а за лесом даль,
а за далью снег, а за снегом всё синь да синь,
прогляжу глаза, и ветрам отсчитаю дань
золотой монетой осенних родных осин.

Говорит: послушай, мы выстроим новый дом,
там, где берег крут, где река рукавом легла,
верный пёс, в очаге огонь, да поля кругом…
А мне видится чёрный ров да сырая мгла.

Говорю: построй, говорю: постой, погоди,
покажи скорей – и дом, и очаг, и пса,
напиши, да так, чтобы стало тепло в груди,
нарисуй, да так, чтобы в это поверил сам.

Говорю, только речь ручьём утекает вниз,
на луга, где разрыв-трава, на слепую гать…
всё слова, слова, тростниковый тревожный свист
на ветру, что дани моей не захочет взять.

Галина Лазарева, Австралия

Автор книги переводов австралийского поэта А.Д. Хоупа «Вечность подождет» (2011, Рудомино). Лингвист, переводчик, немного поэт, участница интеллектуальных игр «Что? Где? Когда?» и «Своя игра», выпускница МГУ им. Ломоносова. В Австралии с 2013 года.