236

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

За что Господь свою немилость
Тебе послал? Ему видней.
Ведь ты совсем не изменилась
От Гоголя до наших дней!

ВСЁ ТЕ ЖЕ МЫ,
или,
царство «Мёртвых душ»

Всё те же мы: нам целый мир чужбина,
Безмолвные свидетели немыслимых утрат.
За нашими плечами ремень для карабина,
Чтоб нас боялся враг и друг его, и брат.

Не думая о том, что будет с нами завтра,
С былых времён, не каясь, опять сдувая пыль,
Не можем предсказать, какая ляжет карта
Девятых январей и не в руках толпы ль?

Уж не пора ль несчастьям подводить итоги,
И кто за них сегодня готов держать ответ?
Покаемся, что мы не думали о Боге
И с дьяволом делили честь будней и побед.

Забыв свои края, молиться перестали,
По-прежнему кляня и тот, и этот строй.
Остался навсегда на русском пьедестале
Лишь царь, кому мы верим, Александр Второй.

Случилось так, что бред безумного вампира
Великий разум предков однажды нам затмил
И получила Русь, за «Капитал» из Трира
Десятки миллионов трагических могил.

Мы чтим свою страну, у алтаря склоняясь,
От воинов Полтавы и до Бородино
И три богатыря, всем недругам на зависть,
Святыни, на которые мы молимся давно.

Да, что поделать, мы, порой, опять всё те же.
Не ведает законов ни суд, ни важный муж,
И хочется спросить, насколько Гоголь грешен,
Провозгласив наш дом, как царство «Мёртвых Душ».

В казне у нас давно пробита кем-то брешь,
Нам не дано понять, на мир или кокарды.
Уходят, не таясь, кому-то за рубеж
За нефть и газ от нас шальные миллиарды.

Мы всё равно горды потерянным столетием.
В нём, честно отыграв положенную роль,
Расскажем, не таясь, своим друзьям и детям,
Что голым может быть и ангел и король.

И нам, как говорят, по качану невзгода.
История для нас найдёт достойный брод.
Мы любим нашу Русь в любое время года
И только потому безмолвствует народ.

Р О Д И Н А
История России вновь во мгле.
Ошиблись и фантасты, и злодеи,
Когда они в разрушенном Кремле
Провозглашали светлые идеи.

Великая, печальная держава,
Любимая, далекая страна,
Куда ушла твоя былая слава?
Кто знает, возвратится ли она?

Пусть Бог хранит твои моря и реки,
Но, как ни плохо шли твои дела,
Родной ты будешь Матерью навеки
Твоих детей, которых родила.

Одни с тобой, других ты погубила
Своей судьбой, и вовсе не со зла,
Ты нас, как Мать, не поровну любила,
И потому не всех уберегла!

Но и теперь, в тяжелом лихолетье,
Мы без конца готовы обещать,
Простить тебе двадцатое столетье,
Лишь будь собой и нашей будь опять!

Ты нас прости, забыв про все укоры.
И я хочу, чтоб нас простили те,
Кто, защитив твои поля и горы,
Лежит на безымянной высоте.

Чтоб ты, как Мать, нас всех перекрестила,
На долгий путь земной благословив,
Чтоб мы могли твою любовь и силу
Нести в Берлин, Квебек и Тель-Авив.

Чтоб обратилась с покаянной речью
Ко всем друзьям, а может и врагам,
Кого за век безжалостной картечью
Ты развела по разным берегам.

Пусть жребий брошен, годы пролетели,
И между нами Бог послал межу,
Но все равно, на горькое похмелье,
К тебе одной во сне я прихожу…

ТОНУЩИЙ КОРАБЛЬ.
Пошёл вдали уже который год,
Но мысль одолевает, как обуза,
Что сесть пришлось на тот же пароход,
Что утонул без Робинзона Крузо.

Причём, перекликается сюжет,
Его напомнить мне совсем не трудно,
Как англичанин, в девятнадцать лет,
Успел покинуть тонущее судно.

Год, за мгновенье ока, пролетел,
Но, оказавшись без духовной пищи,
Он, загрустив однажды, захотел
Вернуться на родное пепелище.

И кто не ошибался как-то раз,
Не осознав, что впереди трясина.
Судьба? Она способна, как Тарас,
Поднять ружьё на собственного сына!

И снится мне, что вновь опущен трап,
Как своему, ведь нет причин для мщенья.
И я сажусь на тонущий корабль,
И, быть на нём, награда и прощенье!

ДЯДЯ МОЙША.
Моему дяде, лётчику, Мойше Герцелевичу.(1910- 1941)

На полях и равнинах бескрайней России,
Где за стадом пастух успевает верхом,
Сколько лет уже травы на нивах косили,
Не найдёшь ни могилы, ни памятный холм.

И доныне лежат по долинам и весям
Те, кто были забыты народом своим.
Нет для них орденов и не сложено песен,
И медаль за Берлин не положена им.

Может быть, нет сегодня дороже награды
Тем, кто наши дома защитил от свинца,
Чем табличка на камне могильной ограды,
Где написано доброе имя бойца.

Но молчат тополя, только ветер шумит там…
У деревни, что нынче не помнит и бог.
Захотелось по случаю двум мессершмитам
Разделить пополам боевой ястребок.

Наш пилот пролетал среди моря страданий,
Вытирая со лба набегающий пот,
Над остатками сёл и разрушенных зданий
И заросшими нивами среди болот.

И в тылу на войне нет конца поля брани,
Хоть паришь, как орёл, над своею страной.
И мелькнули внизу города без названий,
И родные поля за солдатской спиной.

Кто был лётчик, еврей или парень с Тамбова,
Но, по сути, конечно, российский мужик.
И тираду его до последнего слова
Пулемёт перевёл на немецкий язык.

Стало в небе бескрайнем, как в комнате, тесно.
Всё затихло вокруг, как внутри пирамид.
И от первой строки пулемётного текста
Навсегда завершил свой полёт мессершмитт.

Но, когда за судьбу дорогих мы в ответе,
Нет весов, что измерят, где подвиг, где долг.
И молились за лётчика вдовы и дети,
Выходя на подмогу на сельский порог.

Лётчик снова увидел, стреляя из пушек,
Из-за стаи плывущих под ним облаков
Среди яблонь и крыш деревенских избушек,
На далёкой земле море женских платков.

И пошёл на таран за родные деревни,
За созревшие нивы, за мать и отца.
За своих одноклассниц, что, будто царевны,
Сняв короны, платками махали с крыльца.

Застонала земля, задрожала от взрыва,
Сняли ветхие кепки свои старики.
И царевны бросали букеты с обрыва
На крутом берегу деревенской реки.

Отгремела война, в генеральских лампасах,
Въехал Жуков на Красную площадь, как бог.
Снова шляпы одели вожди, вместо касок.
И ботинки обычные вместо сапог.

И, деля ордена, никого не обидев,
Подводя небывалых сражений итог,
Позабыли героев найти после битвы,
Что погибли, исполнив свой воинский долг.

До сих пор перед ними не сняли фуражки.
Для молитв и свечей не построили храм.
Не налили, как принято было, из фляжки,
Поминая друзей, фронтовые сто грамм.

Но родная земля не забыла героев.
Их надёжно скрывают поля и леса.
И умыты траншеи, залитые кровью.
А бессмертные души хранят небеса.

И, как в вечном музее, зияет воронка,
Где лежит ястребок, как солдат, на спине.
И хранит там пилота родная сторонка,
Как героев, забытых в любимой стране.

Чтоб, найдя это место, однажды, потомки
Помянули бойца, словно сын он и брат.
И кого, до сих пор не найдя, похоронки
Обошли стороной и лишили наград.

Может быть, он родился в посёлке старинном,
Где евреи друг другу кричали «ШОЛОМ!»
Старики называли его Чигирином,
Собираясь молиться за общим столом.

Где остались по-прежнему братья и сёстры.
Кто спастись от врага, кто принять Холокост.
И безвестные шамесы шли на погосты,
Отпевая чужие могилы без слёз.

Где когда-то кричали столетия Геть! нам,
Потрясая распятием над головой.
И, детей убивая, прославленный гетман
И сегодня евреям грозит булавой.

Хорошо, если беды останутся в прошлом,
Только близкие чувствуют цену потерь.
И, забытый страною, пилот, дядя Мойша
Улыбнувшись, позвонит в знакомую дверь.

Я не знаю сегодня, податься куда нам.
Но, спасая отчизну в далёком селе,
Среди лучших сынов, не любимых Богданом,
Дядя Мойша лежит в украинской земле.

ЭТЮДЫ МЕНДЕЛЬСОНА
Как говорят, попутал бес
Простого гражданина:
Вступить в ряды КПСС
Задумал сын раввина.

Как крышка гроба мертвецу
И, голому, рубашка,
Так партбилет он, как мацу,
Хотел, как волк барашка.

Он много лет о нём мечтал
Напрасно. Как ни бился.
И, изучая «Капитал»,
Неделями не брился.

Как шанс, прислали посему,
Ведь это лотерея,
Рекомендации ему
Из Северной Кореи.

Он был готов лететь на Марс,
Жену оставив дома,
Явившись, ровно через час,
В комиссию парткома.

И, моментально заблистав,
Как новые ботинки,
Коммунистический устав
Прочёл им без запинки.

Один сказал, всё ясно, но,
Вопрос задав резонно:
Не вы ль играли у Махно
Этюды Мендельсона?

И после этого чудес
Он ожидал напрасно.
Не принят был в КПСС
Абрам единогласно.

Жена – дурак ты, вот беда,
Иль бог умом обидел?
Сказал бы им, что никогда
Махно в глаза не видел!

Пойми меня, что всё равно
Не мог соврать я, Сара!
Парторг наш тоже у Махно
Был в чине комиссара!

Когда Махно делил добро,
Картины и рояли,
Все наши члены партбюро
Вокруг него стояли!

ГЕНЕРАЛЫ КИЖЕ
По какой-то причине имя императора Павла Первого часто вспоминают до сих пор. В книге Юрия Тынянова «Подпоручик Киже» об эпохе Павла Первого приведен юмористический пассаж, когда по ошибке писаря, написавшего в указе
вместо «Подпоручики же..» фамилию несуществующего подпоручика Киже.

Император российский по имени Павел
Издавал, не скупясь, за указом указ.
И к тому, кроме новых законов и правил,
Он к России добавил упрямый Кавказ.

Сохранилась доселе известная притча,
Что неопытный писарь, забытый уже,
Записал, что на службу обязан явиться
В установленный час подпоручик Киже.

Он, в тот памятный день угорел возле печки,
Потому вместо слов « Подпоручики же…»,
Выпив водки, шашлык проглотив из овечки,
В полусне написал « Подпоручик Киже…»

Император зевнул, очевидно, дремалось,
И на троне, оставленном дедом Петром,
Посидев, как положено, самую малость,
Освятил документ высочайшим пером.

Невозможно винить императора Павла,
Как, в пример, не туда угодившей вожже,
Он, как видно, в тот вечер устал после бала
И явился на свет подпоручик Киже.

Т.е. новый герой был рождён на бумаге,
Но указ императора грозен, как меч!
И уже об успехах его и отваге
Адъютанты вели непрерывную речь.

Через несколько лет, при стечении странном,
Получив и мундир, и другой инвентарь,
Где он был, непонятно, но стал генералом,
Как в приказе своём объявил государь.

Закрывая истории вечные двери,
Разберёмся, какие у нас времена,
Где молиться, кому наши души доверить,
Если новых героев не знает страна.

Как узнать, разбирая старинные свитки,
Где сегодня они, на каком этаже,
Словно тени, придя по какой-то по ошибке,
Поселились опять генералы Киже?

Но за то, что Вы, будучи в славе и силе,
Как последнюю девку имели её,
Генералы Киже, не простит Вам Россия
И за тысячу лет униженье своё!

ПОКАЯНИЕ.
Уходили, прощаясь и грустно, и нежно.
Покидая надолго оставленных жён.
На военных дорогах России мятежной
Оказался в неравном бою эскадрон.

Где махновцы, пути к отступленью отрезав,
За награду в гектар или больше земли,
Не жалея огня из крестьянских обрезов,
Опьянели от вида дворянской крови.

Пленных били до вечера в чьём-то амбаре,
А потом комиссар приказал взять оброк.
Ордена и иконы детишкам забрали,
Дали лапти одеть вместо пары сапог.

Задыхаясь, храпели и люди, и кони,
Не щадил никого многочисленный враг.
Поредел эскадрон, уходя от погони,
Потеряв половину отряда в горах.

У села эскадрон ожидала засада,
Задрожал небосвод, оказавшись в свинце,
И, когда привели командира отряда,
Оплошал комиссар, изменившись в лице.

Бывший юнкер сказал, что учителя помнит,
Что по-разному стоят отвага и месть.
Был помилован им и отпущен полковник,
Вместе с шашкой вернув офицерскую честь.

За дворянское слово теперь и отныне
Никогда не седлать боевого коня
И беречь свою честь и в миру, и в пустыне,
Как велось на Руси, до последнего дня.

Посоветовал ехать в Париж или Ниццу,
Говоря, что к Стамбулу идут корабли.
Их, в последние дни, словно птиц вереницу,
Провожали священники с горстью земли.

На войне все равны перед богом и чёртом.
И, как будто в рулетке, судьба на кону.
Под упавшим конём и в бушлате потёртом
Молодой комиссар оказался в плену.

Так случилось теперь, что увиделись снова.
И его привели на последний допрос.
И полковник, что дал офицерское слово,
Стал бледнее своих поседевших волос.

И, тогда потянулась рука к револьверу.
Выстрел грянул и в сердце пришёлся ему.
Он, всю жизнь, прослужив за царя и за веру,
Всё отдал до конца, только честь никому!

Я, склоняюсь над теми, кто в час поля брани
После трудного боя кормил вороньё.
И родная земля приняла покаянье,
Тех, кто честью пожертвовал ради неё.

ПОКА ГОРИТ СВЕЧА.
(Марине Цветаевой)
В России, кроме бога и аллаха,
Не знал покоя ни один пророк.
Мы помним тех, кому наградой плаха
Была за мудрость слов и вечность строк.

Марина, мы теперь за всё в ответе,
За тех, кого позволили казнить.
За то, что мы живём на этом свете,
И ничего не можем изменить.

Но, не подвластны ни ветрам, ни срокам.
Твои поэмы с нами до сих пор,
Пока на свете, грешном и жестоком,
У зла и у добра не кончен спор.

В них русский дух, как воздух, чист и свеж,
Хранит преданий колорит старинный.
Где ты одна сумела взять рубеж,
Что назовут Цветаевой Мариной.

И верю я, ты не оставишь нас,
Твой вечный свет пройдёт в любые ставни.
И, потому, твой сказочный Парнас
Всегда осыпан свежими цветами.

Когда твоей судьбы замкнулся круг
В безжалостной Елабуге, Марина,
Горели свечи. Падали вокруг,
Как наши слёзы, капли стеарина.

И на алтарь обиды принеся,
Явившись честно к богу на свиданье,
Ты знала, что придёт Россия вся,
Когда-нибудь к тебе на покаянье.

Твой приговор себе подобен року,
Но осуждать его я не берусь,
За то, что ты накинула верёвку
Не на себя, а, может быть, на Русь.

Одной звездой на небе больше стало,
А на погосте свежие цветы.
И бог, тебя увидев с пьедестала,
Простил за всё, в чём виновата ты.

Но, не страшась последнего решенья,
Ты путь прошла до царского венца.
И смерть твоя — дорога к воскрешенью
В другую жизнь, которой нет конца.

И я ищу в поэмах онемевших
Твои черты через столетний грим.
Ведь ты нужна сегодня нам не меньше,
Чем крик гусей, когда-то, спасших Рим.

Прошли года, но бури, не стихали.
Живёт добро и не сдаётся зло.
Но вся земля окутана стихами,
И потому хранит твоё тепло.

Уйдя туда, где всем открыты двери,
В тот миг, когда прощаются грехи,
Поэты, как орлы, роняют перья,
Которыми написаны стихи…

СТИХИ ДЛЯ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ.
Хочу тебя всегда благодарить
За благо многолетней несвободы,
Ведь бог, желая чудо сотворить,
Нам подарил промчавшиеся годы.

Писать роман, так кто его поймёт,
Опять пройти по замкнутому кругу.
Семья, как говорят, не только мёд,
А трудное служение друг другу.

Быть рядом на пиру или в дороге,
Не сомневаясь, быть или не быть.
Ещё не время подводить итоги
Лишь для того, чтоб что-то не забыть.

Я вспоминаю, не сказать короче,
Все эти годы в памяти храня,
Мы встретились на море возле Сочи
И вместе до сегодняшнего дня.

А в Адлере невест, хоть пруд пруди,
На пляже, если пол второго ровно,
Заставив сердце ёкнуться в груди,
Лежат богини рядом, словно брёвна.

Но среди них мужчина, как король,
Забыв о том, что только королева
Нарежет хлеб, подаст вино и соль,
Собой заменит печь для обогрева!

Все эти годы мы друг другу судьи,
Я всё тебе сказал, хранитель мой,
Ведь наши удивительные судьбы
Написаны историей самой!

Я был все эти годы не один,
Ты не одна, мы сберегли друг друга,
Дожив до нескрываемых седин,
И в этом наша общая заслуга!

Когда Гайдар, отняв и хлеб, и ложку,
Сломал стране негнувшийся хребет,
Я обещал последнюю картошку
Отдать, вполне естественно, тебе.

НЕ РАДИ ДЕНЕГ.
Мы, всё же, Бог простит, не ради денег
Оставили родные города.
Покинули мы, выбравшись на берег,
Большой корабль, плывущий в никуда.

Лев Григорьев, Германия

Инженер металлург. Мне 76 лет. В 1968 году после службы в советской армии закончил Харьковский Политехнический Институт. После окончания института был направлен на работу в Харьковский институт «Тяжпромэлектропроект», где работал вплоть до 1998 года. В настоящее время с 2001 года живу в Германии, Бавария. По делам службы был во многих городах СССР, в том числе Москве, Ленинграде, Киеве, Краматорске. Екатеринбурге, Орске, Оренбурге, Новотроицке, Череповце, Темир Тау, Новосибирске, Кривом Роге, Запорожье, Мариуполе, Одессе, Караганде, Кустстанае.