IMAG0600

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

МИГ ПРОСТРАНСТВА

«Всё те же мы: нам целый мир чужбина…» —
земля и небо, моря закрома.
Я всё равно тот мир, как свет, любила,
но с давних пор мне лето, как зима.

…И с той поры лишь облачное солнце
крадётся вверх и теплится едва,
роняет луч и щурится спросонья
на свет и тень земного естества.

Протуберанцы снега в зимней коме
рождают смерч. Как белая сова,
скользит зима в рождественской истоме,
притягивая взгляды и слова.
…но не мои! Я здесь – на остановке,
лишь миг пространства вихрем у виска:
касание зари, восход неловкий
и белый-белый вздох издалека.
А снег танцует хрупкое каприччио,
на окнах взвесь игольчатых причуд.
И вьюга нам рассказывает притчи.
…и стынет сад, и леденеет пруд.

Но встань пораньше утром филигранным!
Преодолей часов звенящий хром,
вкуси до дна пространственную странность,
исполненную щедрым серебром.

…Я здесь. На остановке. Снегопад.
Всё те же вы.
И солнце в облаках
плывёт, чужое небо обласкав.

ТАКАЯ ЖИЗНЬ

Непрерывно трещит сверчок,
и дорога рычит, как ящер…
Рано утром звенит звонок –
телефон сообщает спящей,
то есть, мне – что работа есть
на двенадцать часов в психушке.
На часах без минуты шесть,
на тарелке – баранки-сушки,
крепкий кофе, а лучше – чай.
…Еду я в расписных потёмках!
(Это может обозначать где-то солнце у самой кромки.)
И дорога – то нож вонзит
горизонту в сердечный пламень,
то по краю седой грозы
пробежит, растворясь в рекламе.
(Это может обозначать, что одна я с утра пораньше.
Звёзды, правда, еще торчат, и рассвет, как буддист, оранжев.)

Ладно. Еду в больничный рай –
там в меня каждый псих влюблённый.
Там со смертью на жизнь игра!
Сумасшедшие, как пионы,
поливай – и они растут
без проблем – хоть жара, хоть слякоть.
Видеть это невмоготу,
но не стоит об этом плакать.

Поднимаюсь на лифте я,
на седьмой, где «гнездо кукушки».
В этой формуле бытия
только врач — отставной психушки.
Врач назначит на твой «приход»
дозу грамотно, как учили.
…Пациент, то есть, идиот,
то бормочет на суахили,
то влетает в больничный сад
и жужжит, как большая муха.
(Это может обозначать в данном случае – кризис духа).

Еду, еду, то вверх, то вниз,
стынет кофе в забытой кружке.
Я – такой же судьбы каприз,
как и те, что в «гнезде кукушки»….

Я НЕ ВЕРИЛА

Я не верила в совершенство небесной призмы.
Я дарила миру фантазий моих шары.
И за шаром-шар проплывали дорогой жизни
независимые миры.

И за шаром-шар исчезали. В известном смысле,
уходили мысли за словом в другую плоскость.
Знаешь, Рейвен, мне словно метаморфозы снились –
с переменой места и сумма слагалась плохо.

Да и нужно ли уповать на харизму чисел,
на чужие звёзды, счастливые номера?
Если шар любви округляет значенье мыслей,
и совсем некстати вернувшийся бумеранг.

…Продолжалась жизнь – порождение урагана.
Нерв её историй спускался, как тигр, с горы.
Там, возможно, есть непридуманная нирвана
и фантазий моих шары.

…сильный ветер нарушает согласье штор.
Знаешь, Рейвен, мне так хочется быть, как шторм –
прилетать, улетать, обнимая весь мир крылом!
…и смотреть сквозь окно, как я сплю на плече твоём.

В СТИЛЕ РОК

В зазеркалье шепчу – проснись,
и послушай, о чём пою!
Зипер сломанный застегни,
и рубаху прикинь – мою…

В полумраке фонарных призм
выпей терпкий, рассветный джин,
зацепись за любовный бриз
парусами дырявых джинс.

Оторвись от гитарных строк,
извлекающих Звуки Му!
Спой мне юность молитвой – рок,
вспомни горькой разлуки тьму,
гарь свечей, реверансы шляп
над конструкцией рук и ног,
дым, съедающий сущность ламп,
восхождение на Вудсток…

Посмотри на меня! Смотри
из Воскресных, Бригадных драм!

…Рок-обилия пузыри
разлетелись по пустырям.

Что осталось? Струна дорог,
ропот старенького «Харлея».
Спой мне юность смятеньем строк –
пусть сверчок на печи шалеет.

ДУРАЧОК

Жил-да-был дурачок. Беззаботно мечтал,
танцевал по ночам до зари…
Но Наставник пришёл – дураку не чета,
постучал – дурень дверь отворил…

И продал за пятак свой доверчивый взгляд,
за пустышку – жемчужину грёз,
за пустяк — разноцветие пёстрых заплат,
и любовь – за поломаный грош…

И купил за авось – равнодушия хлад,
очевидность тоскливых идей;
три мешка болтовни и сомнительный клад,
состоящий из нужных людей.

Где причудливость лба и доверчивый взгляд —
там и дьявол, забросивший удочку зла.

Дверь, конечно, нельзя открывать просто так.
Но сидеть взаперти может каждый дурак.

ПО ТАВЕРНАМ СНА…

Колдовали звёзды светящийся полумрак,
ворожили, как встарь, заветные письмена.
Фонари прилежно раскрашивали дома,
выпускали когти витрины в густой туман,
и бродили мысли до самого до утра
по тавернам сна.

Выпивали звёзды дымящийся лунный хмель
и гуляли взахлёб по крышам и мостовым!
От рассветной кошки скрывали свои следы,
сберегая сумрак у млечности на груди.
Но взлетало солнце, стремительное, как эльф,
сквозь рассветный дым!

Угасали звёзды и ветер стучал в окно.
Предрассветный фонарь щетинился, как репей,
охраняя и сны, и сказочную главу,
и тебя, и друзей, что в этой главе живут.

…и тогда, проснувшись, тебе я скажу одно,
как Эзоп когда-то, скажу я тебе: «Вино
снов моих испей!»

СВЕРКАЮЩЕГО ЛИВНЯ СТРЕКОЗА

Сверкающего ливня стрекоза
металась между молний,обезумев!
Казалось, что проснувшийся Везувий
пылающие стрелы разбросал.

Молниеносным росчерком огня
пронзало ураганную закваску.
И эту огнедышащую пляску
я наблюдала, сидя у окна.

Смотрел и кот, шипел и бормотал.
Струился дождь хрустальным переплётом.
В анапесте стрекозьего полёта
есть грация, присущая котам.

Ненастье, погружённое в окно,
я обожаю с сыром и вином.

ЭТА СТРАННАЯ ОСЕНЬ

Пробирается шмель по спиралям лозы винограда,
чтоб скользнуть сквозь ворчание пчёл и паучью мигрень,
и обрушиться в те уголки обнищавшего сада,
где живёт восковая сирень.
Где хранится в улитке – по свитку. И, если наступишь,
то останется влажный пустяк и пустячный каприз.
И проносится шмель, будто ведьма в пылающей ступе,
средь осенних, прохладных реприз.

Эта странная осень, собравшая всех воедино –
и шмеля, и улитку, и сад, и паучий недуг –
в перебежке эмалевых луж отражается клином
журавлиным, летящим на юг.
Эта странность осенная с грацией истиной дамы
опадает листвой, мимолётным касаньем дразня,
деликатно чихает в рукав и качает дождями
колыбель отсиявшего дня.

ЭТО ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ…

Столбовые вороны о кромку заката бъются.
Над землёй цепенеет, как вздох, бестелесный дым.
Солнце катит на запад своё золотое блюдце…
Это всё, что осталось на снимке. А мы сидим
на горе Фудзияма, а может, на плато Верде,
продуваемы ветром, забыв застегнуть пальто.
Слева – птицы поют, как волшебные флейты Верди,
справа – вихри гудят напряжённым, густым альтом.

Застывая на снимках, вмерзая в объём картины,
от границ и пределов ты сходишь слегка с ума…
…В эфемерность заката плывут мои бригантины –
паруса нараспашку! И лунный манжет измят
бестолковой кометой. Движению верен спутник.
Рассыпаются звёзды горохом на Млечный Путь…
Остаются на снимке распятые солнцем будни,
и на крышах, как слёзы, дождя проливная ртуть.

И плывут облака, словно цапли из детской сказки,
распускают по небу серебряные хвосты.

…переполнены небом, мы делимся им по-царски,
оставляя на снимке несбывшиеся мечты…

ТИШЕ, ДЕВОЧКА, НЕ ПЛАЧЬ…

Катился детства круглый мячик,
была в ногах тугая прыть.
В июле ехали на дачу
варенье с вишнями варить.
Да нет, какая дача? Впрочем,
летали к дедушке в Сибирь,
купив «Москвич», катили в Сочи,
сушили в августе грибы.

А в сентябре тащились в классы
крушить иллюзий зеркала…
Мы пили жизнь под небом «Ассы»
на Рубинштейна из горла.
Учился сам собой английский,
за дверью жил собачий страх,
где жизнь «без права переписки»
гуляла в грубых башмаках.

Там летом тлели тротуары,
зимой покашливал вокзал,
бренчал трамвай на рельсах старых…
И ты задумчиво сказал:
«В моей душе любви отрава
кипит на медленном огне.
Была бы ты умнее, право,
и не отказывала мне».

…С тех пор, куда бы не бежала,
я знаю – где-то есть причал.
…Ведь я тебе не отказала.
такому – кто бы отказал?

Авторская справка: Галина Вороненко, США

Родилась в России. Закончила институт, технический, Санкт-Петербургский. Жила с семьёй в Санкт-Петербурге, Ярославле, Мурманске. Затем переехали в Америку. Жили в Лос-Анжелесе несколько лет; потом в Денвере, Колорадо, где и живём до сих пор. Участник международных поэтических конкурсов, Лондон, Льеж, Назарет. Изредка получаю награды и дипломы. Пишу для местных газет. Публикации в сборниках Лондона, Льежа, Назарета, Санкт-Петербурга и Денвера. В Денвере издана книга моих стихотворений.