DSC_4236

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

Всё те же мы: нам целый мир чужбина

Всё те же мы: нам целый мир чужбина.
Горчит туманом вересковый мёд.
Мощёный путь пленяющих свобод
Невольно прям. И звёздный луч рубинно
Мерцает на стене. Какие строфы
Нам чертит бестелесная рука?
Натурой поверяем опыт Грофа,
Хотя цена у опыта горька.

Мы Уорхолу заказываем линзы.
Мы смотрим в мир из плоскости витрин,
Привычно пряча боль свою внутри,
Как тень слезы в улыбке Моны Лизы.
Истерзанные прошлого обложки.
Забытый шёпот храмовых икон.
Зачем храним погашенные плошки?
Зачем во снах летаем далеко?

Так далеко, как могут только дети:
Теряют в играх день и час, и миг,
Но враз спешат на материнский крик.
Нас разбросало пылью по планете.
Купе, салоны, палубы, кабины, —
Всегда на берег сходит пассажир.
Всё те же мы: нам целый мир чужбина.
И лишь в сердцах любимых – целый мир.

Приходи

Приходи сегодня. Лето на исходе.
Толстый хруст арбуза на изломе пьян.
Сквозь жару и дрёму подступает холод.
Паучиха-осень липкий ткёт туман.

Приходи сегодня. Завтра будет вьюга.
А сейчас так хрупки августа шаги.
Опадают краски солнечного круга.
Проступают судеб бледные круги.

Пробегая ливнем по моим страницам,
Поцелуешь мягко точки и слова.
Почему-то ярче тех, ушедших, лица.
Приходи сегодня. Пока я жива.

Дом души

Бедный дом души счастливой
Очень прост.
Три стены – роддом, крестины
И погост.

В изголовье сложен запах твой и смех.
Этот дом открыт ветрам.
Он не для всех.

Его окна – твои дети –
Солнца след.
В этом доме нет шкафов,
Скелетов нет.

Лишь любви моей
Холодная вода.
Если хочешь –
Оставайся навсегда.

Я не знаю

Я не знаю, открою ли завтра глаза.
Я лежу и считаю слои темноты.
Очень страшно тебе не суметь досказать,
Что:
дорога,
дыхание,
радуга –
ты.

Я не знаю, когда разорвёт эту ночь
Не предсказанный линией жизни снаряд.
Только знает сейчас моя спящая дочь,
Что:
мелодия,
море,
парение –
я.

Я не знаю пределов для цифры один,
Где позволено веточку сердца сломить.
Видит сны мой внезапно взрослеющий сын,
Сны, где:
птицы,
надежды,
щенки – это
мы.

Бродский

Мёртвые
пусть хоронят своих мертвецов.
На печеньки меняя медали отцов;
на двух стульях вальяжно сидя и
погружаясь носом в убитую мидию;

набросив тоги, свитера и маски,
материть оппонента, касаясь ласко-
во кнопок компа и нетолеранто
чёрному жемчугу предпочитать бриллианты;

кутаться по уши чужими флагами;
псевдопсихологическими оверштагами
инородных молитв загоняя душу
в тоску вожделения, ожидаемо лучшее

предпочитать просто хорошему:
преданному, сожжённому, брошенному;
переосмыслив понятие родины
зонально, в районах, что кукловодами

отвергнуты, выстроить бионужник;
уравнять перепостами вечность и миг,
забывая, что Хокинг, презрев паутину мира,
раньше вас изобрёл катастрофы и дыры;

ненавидеть Бродского и Булгакова,
может, за первую букву или за одинаковость
рождения в мае; маяться гордостью,
погружаясь в хорею по самую хорду;

повязав под балкой прошлого тени,
бросать неугодных в словосплетение
и снова на царство венчать подлецов.
А мы
всё хороним своих мертвецов.

Рыжей осени

Рыжей осени коснуться
Нежно-нежно, как девицы.
И, стыдливо пряча кудри,
Повязать платок из листьев.
Посреди пустого храма
Тополей читать, молиться
И, заглядывая в душу,
Предлагать чужие мысли.

Плакать, плакать над упавшей
Обессиленной, холодной
Чистой дланью, глаз осенних
Ни на взгляд не отпуская.
Где-то счастье. С кем-то – сердце.
Но… возьми её сегодня
И рисуй. И жди небрежно
Пустоты декабрьских спален.

Будет биться твоя память
В зеве зимнего камина.
И смолой стекут в решётку
Шёпот листьев, трепет ветра.
А сейчас, в последний месяц,
Не случайно, не невинно
Задержи немного осень
За сто первым километром.

Проснёшься

Проснёшься – а в городе тихо.
Лишь сладко пахнут черешни.
Лишь слабо стучит когтями
Собачья серая тень.
Лениво вползает солнце,
Течёт из щелей и проплешин
Старенького небосвода,
Плывущего в пустоте.

Проснёшься – а дети дышат
Такими далёкими снами,
Что только отзвуки радуг
И ямочек нежный шёлк.
Такое знакомое счастье
Так редко случается с нами:
Проснуться – а в городе тихо
И…
будто бы…
всё хорошо.

Дни октября

Дни октября листаю:
Нет, не моя текстура.
А может быть — я святая?
А может быть, просто дура…

Рискуя костра лишиться,
Свыкаюсь с идеей Бога.
А запах твой хлебом крошится:
Знакомый, уютный, недолгий.

И листья палящими метками
Осветят мне путь — до сугробов.
Что ж, если я дура, то — редкая.
А если святая — то скромная…

Душа в жёлтых сапогах

Расплескалось облако
Смехом проливным.
Прорастали полбою
Свадебные сны.

В сапогах, скрипучих
Вкусно, как желток,
Шла душа певучая
С юга на восток.

А на запад с севера,
Вальсом правя шаг,
Вёл фату манерную
Залихватский фрак.

Нитью фильдеперсовой
Тянет из души:
Свадьба – это весело,
Свадьбы – хороши…

Наползало ярдами
Платье, как снега.
Сочно грызлось яблоко
Солнцем в сапогах.

Вздох один пропущенный
Спрячем, не греша.
Улетела к ждущему
Радуга-душа.

Сладко-жёлтой патокой
Плыл по лужам смех…
Фрак вздохнул измято:
— Крылья – не для всех.

Ты теряешь её

Ты теряешь её как-то походя:
Нет, не скромностью своей и не похотью,
Не навязчивостью, нет, не уступками, —
А своими каждый день непоступками.

Если птицу заманить – да не выкормить,
Если подвиг объяснить – да не выполнить,
Если душу раскрывать – да не полностью,
Не тобою она, милый, наполнится.

Не к тебе она уйдёт, а в историю –
Не твоя уже прекрасная, вздорная,
Несравнимая, смешная, летящая,
Не как ты, а как любовь – настоящая.

Авторская справка: Виктория Грекова, Украина

Виктория Грекова – донецкий поэт, последний романтик современности. Виктория по образованию – психолог. И тонкие грани людских взаимоотношений, глубины и тайны сознания находят отражение в ее поэзии. Виктория тонко чувствует внутреннюю закономерность построения стихотворных произведений. Слова, ритм, завораживающая рифма как бы погружают вас в водоворот эмоций, приглашают в мир красочных и живых образов.