1176243_434869933288364_2145570232_n

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

все те же мы

всё те же мы: нам целый мир чужбина в ранункулюсовом цвету.
воскресные гонители устоев, вер, неправд, систем,
мятежные невольники готических архитектур,
чья сумма не меняется от переменной перестановки тел.

мы авангард искусства одиночеств среди танцующей толпы,
задатели вращательных движений реальных прав.
рябые альбатросы, покой над морем суеты
несущие, вершинный свет и звук в себя вобрав

проводники неведомых глубин труизмов, святые босяки,
дерзнувшие по атому планету заключить в слова —
идеалистам (нам) всё кажется, что как мы велики,
но царскосельская по ком из нас росой мироточит трава?

скрипач

когда я была мужчиной, черный цвет становился у горла, очерчивая границы
решительного подбородка и дерзких скул. я оскаливался на любые попытки
нежности или там, не дай бог, услуг крепкой дружбы. я был бы принцем,
если бы не был так одинок, что сам себе из чопорной Англии слал открытки

в горячке шептал «домине салвам фак регинам нострам викториам примам»
играл и прощался, натягивал струны, палил все мосты на своем пути.
Темза смотрелась бездной, и я, не зная куда идти, желал неистово целый мир
и рыдал над ним. и ни один, ни один не хлопнул меня по плечу, чтобы сказать: гляди!

вот она жизнь — на твоих ладонях, бери её крепче за.. не оставляй её на потом
потому что потом — только слава, верная как гроза, не ударяющая куда попало:
от тебя не останется ничего, кроме смертельно опасного тока и плача скрипки
ты будешь и в новой партии обречен
в овациях повторять свои самые непростительные ошибки.

смерть в Венеции

шел тринадцатый день — девяносто страниц моего потайного причастия
побережье безлюдно, — прежний мир не покинул забвения
я бросался в письмо этой ночью, задыхаясь от счастья, как в слепящие фары олень
юный Тадзьо, где ты теперь?

было время двоих — было время улыбок и песен, стало время терять
по дороге воскресной за хохотом резвых мальчишек восставали восходы
качался неведомый лес
кто стоял у ворот? кто стоял у ворот, кто был так бесконечно храним?
я не помню лица. я не помню лица, только облако света и дыма

амбразура окна искривлялась фигурой. и тени. не исполненных актов — один:
одинокий уставший кобель с колтуном залежавшихся сил
не прощая себя, я прощаюсь за всех, кто остался немым и бесцветным
тридцать царствий за страх — ничего не иметь и не помнить, не пережить

как-то с дочкой ходили на реку, карпы ели покрошенный хлеб
мякиш таял в воде, — и мне это казалось противным
время входит как нож в размозженное масло стоп-кадров
я не знаю тех лет, тех вселенных, тех дочкиных ласк

это дно, это самое дно — прикасаться к тебе даже кончиком взгляда
понимать, что я призрак. уродливый, старый, больной
и желать тебя — неизменными нет и не надо
одинокими окнами дымом туманом рекой
всей кромешной бессмертной своей
пустотой

4′33″

кофе и сигареты
день кончается завтраком
в стихотворениях за ночь сплошь опечатки
в колонках джон кейдж
четыре и тридцать три —
сиди и слушай, что у тебя внутри

тишина

слушай, сын, тишину —
эту мертвую зыбь тишины,
где идут отголоски ко дну.
тишину,
где немеют сердца,
где не смеют
поднять лица.
Ф.Г.Лорка

я учусь отступать в тень, разжимая неспешно пальцы
подталкивая тебя к новому горизонту.
потому что любовь — это вальс. потому что здесь Франция,
потому что всю жизнь я борюсь за личностную свободу.

я становлюсь плохой. кому теперь можно верить?
мы — целое поколение, преданное отцом,
рыдающее на пепелище, надежду разносит ветер.
как я боюсь повернуться и посмотреть прямо тебе в лицо!

зачем мы сюда приходим, зачем мы такие дети?
зачем эти прозрачные доверчивые глаза?
нас порешают тихо, за городом, на рассвете,
когда к оврагу подтянется солнечная полоса.

танец

внутри словно затвор перещелкивается справа-налево — клац!
подуй — все к чертовой матери разнесет
меня приглашали семь тысяч раз, но это наш с тобой танец —
справа-налево, слева-направо, назад — вперед

не задавая вопросов, кто мы и что друг другу,
где мы находимся и в честь чего сей бал,
нам остается — вальсируя, плыть по кругу
под барабанные дроби, и флейты, и беримбау

как пробужденного, в задержавшей свой вдох вселенной,
короткая вспышка света, хлестнувшая по лицу,
делает безучастным, бессмысленным и бессмертным,
нас — этот танец. танцуем. танцуем. танцуем.

Солярис

Здравствуй, Крис, это я, твоя отравившаяся жена
можно прилягу здесь послушать шум океана?
Здравствуй, Крис, это я, твоя молодая мать
Чем ты изгваздал руки? позволь мне вымыть
Крис, это я, твой отец, в доме сейчас льет дождь
вроде бы все как прежде, только исчезла лошадь

лошадь-то не запомнишь, не перешьешь — стоит смотрит
глазищами влажными страшными и живыми
ни личного в них, ни лишнего, ни пустого
весь Мой Солярис, Крис, был бы наполнен ими

мы есть океан ошибок, воспоминаний, вер
реальность не познается, зато создается нами
учись, Крис, с беспечной лошади брать пример
и мерять свою действительность лошадями

***

а что если не утыкаться в планшеты, айфоны, антирадары своих машин?
что если проснуться с этой своей незначительностью и грустью,
прожить новый день, не покоряя крутых вершин,
понять, что внутри, как во вселенной, пусто.

произнести, — я свободен. прямо сейчас сознаться.
пуститься в жизнь босиком и с открытым сердцем.
со всем барахлом постылым своим расстаться,
чтоб никуда от себя не спрятаться и не деться.

и тихо идти. по лесам, по горам, по степной траве.
все глубже дышать, на каждом шагу забывая роли.
вдруг встать над обрывом и замереть во мгле.
к вечеру выйдя к морю — Увидеть море.

корфу

слушай, как остров пульсирует под тобой,
как тянутся кипарисы ввысь,
как пружинит трава, обволакивает прибой,
как от радости лает собака в ночи — проснись!

обрушься нелепой птицей на розовый небосвод,
запутайся в солнечной сети, распугав юрких рыб на дне.
если отдашься морю — море тебе споет
об Одиссее, вечности, вере и тишине.

по склону несется Джерри со спичечным коробком,
гекконы пускаются врассыпную, Вега дрожит у век.
Дареллы переехали в розово-белый дом,
перед закатом с веранды доносится звучный смех.

у бармена Спиридона волосы — серебро,
кожа — кофе по-гречески, во взгляде подвижный свет
он гедонист и бабник, и чистой воды святой:
вечером снова танцы, смерти в программе нет.

париж

этот город застрял в двадцатых — сороковых:
тонкие бровки, талии, прилежные ягодицы
тщетно брожу по набережным, выискивая иных
таких, случайно заблудших сюда, считанные единицы

все больше денди с собачками в фирменных козырьках,
разноцветные яхточки с вывешенным бельишком
Париж стал реальным как лебедь, улегшийся на руках
на полувыцветшей фотографии смеющегося мальчишки

застывшие цезари в блинтованных портупеях
караулят растерянно исступлённых легкоатлетов
наторелая легкость бытия вне времени,
вездесущий сытый парфюм багетов

по вымощенным дорогам грохотание самокатов
поет в унисон с состарившимся джазистом
с натопленных тополей под ноги стекает вата
Аминь. во веки веков. и присно

Авторская справка: Светлана Кочергина, Франция

Художник. Родилась во Владивостоке, в творческой семье психиатра и хирурга. Образование – Лингвист (СПб ИИЯ) и Магистр Изящных Искусств (Сорбонна). С 2010 года живёт в Париже.