Озёрная. Фото Валерия Скокова

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

ПУШКИНУ

Всё те же мы: нам целый мир чужбина,
Поэт в нём был и будет одинок.
Сиротство ткёт ему стихи старинно,
В них слёзы строфами струятся длинными,
Преображаясь, становясь картинами,
Где тщетность бытия, жестокий рок…

Где безответная любовь, обман, измена,
Предательство друзей, войны клинок.
Но вера и надежда неизменно
Сулят ему благие перемены,
Иллюзии хранят его почтенно,
Мешая выбить почву из-под ног.

И он поёт любовь,
И он не верит бурям,
Прогнозам муторным
И прочей хмури.

Да, одиночество, под сенью верных муз
Нелёгок, но прекрасен наш союз.

СКОМОРОХ И РУСАЛКА

Так край уха окна,
Русалкой отмеченный
Мелом, поднятым ею со дна,
Обернулся бескрайностью
В нашей жизни волнах.

Русалка, Русалка, я тебя не забуду,
Влюбиться скоропостижно так –
Мне на роду!..
Русалка выглядывает из-под лестницы откуда-то,
И хохот её заплёскивает скомороховую беду.

Приплыли! Ну, надо ж так!
На скульптуру Русалки,
Выставленную в музее,
Неотрывно гляжу,
А она подмигивает,
Меня ей не жалко.
Как болван цепенею
И не отхожу.

Русалочка, – говорю ей, –
Что же мне делать?
Всех забыл! Как же дети?
Дети, дом и жена?
А Русалка в ответ очередные сети
Забрасывает, мол, она лишь одна.

И стою истуканом под рыбий хохот,
Холодный хохот, жгущий, как плеть,
Но вдруг слышу музыку горького вздоха
И слова: «Отпускаю. Иди себе петь!»

И любовь её глаз обнимает душу,
И свободы ветер несёт к горам,
Между ними и морем обрёл я сушу,
Где не душно петь и так любится нам.

И пою в горах под аккомпанемент моря,
И слышу в волнах его, веселящихся вскачь,
То смех зелёный, то выдохи горя,
То шёпот, то всхлипы, то радость, то плач.

И дети мои поют со мною,
И жена машет весело морю рукой…
Но однажды я снова увидел: с волною
На ушастом окне возник след меловой.

ЭПИЛОГ

«Кругом возможно Бог»
А. Введенский

Вот нас и нет. Всё так непрочно
И иллюзорно и порочно.
Я про пороГ, не про пороК,
Предел нирваны нашей в срок.

Я до сих пор пьяна тобою.
А может водкой и травою?
Хотя мы, точно перебрав,
Не преступили грань забав.

Две одинокие планеты
Летят блаженством тем согреты.
Блаженством т е м, каких касались
Два разума, не отключались
На тему главную, спасались,
И опасаясь друга друг,
Найдя друг друга и теряясь,
Теряясь и теряя, маясь
Без друга друг,
Вновь зарекались не зарекаться –
Бог вокруг!

НА ХОЛМЕ АРМОН А-НАЦИВ

С иерусалимских воробьёвых гор
Гляжу на город. С птичьего полёта.
Я – птица Феникс. Сожжена за что-то.
За что – не понимаю до сих пор.

Да нет, конечно знаю! За любовь,
До коей невозможно дотянуться.
И буду погибать, сгорая вновь,
Пока не научусь под нею гнуться,
Не надломившись, понимать, прощать,
Не ревновать бездарно и жестоко,
И всю ей отдавать себя без проку,
Бухгалтерского проку: получать.

А город угнездился меж холмов,
Рассыпавшейся горкой рафинада,
А ночью – драгоценностей парадом,
Заслушавшись Божественных псалмов.

РОМАНС

Тебя вспоминаю всю жизнь напролёт!
Вся жизнь напролёт – твой вылет и влёт
В мой умысел тайный,
В мой вымысел дальний
И опыт печальный,
Поступок отчаянный…

Вся жизнь напролёт без тебя удалась –
Утихла за далью червонная страсть.
Червонная страсть –
В трефовую масть,
Волос моих медь,
Бубновая месть…

Всю жизнь напролёт забываю тебя,
В сегодняшний день окунаясь, любя.
Забыла! Забыла!
На волю пустила!
Под горку скатила!
И рядом есть милый…

И лишь временами в дороге-судьбе,
Как вздрогнет, заплачет душа по тебе.

ЭЛЕГИЯ

Ветшает тело,
Усмиряя тень,
Крошится вечер
Ночью беспощадной.
Мой дом, как гроб, –
Он временный и постоянный,
Причал конечный,
Краеугольный ромб.

Краем угла
Я втисну отраженье
В речное зеркало,
Но, не поверив мненью
Воды, я краем угля
Лгу автопортрет.
Но я не рисовальщик, нет!
И потому, не веря углю,
Я снова забиваюсь в угол.

И кто и как я? До каких пределов
Мне в беспределье дали делать дело?
И дело ли оно или обман
Словесный – буквами на нитку
Нанизанный? Уходит караван
Зернистых слов в подземную калитку
Или взметает журавлей агитка
Курлычащая слов моих канкан?

Прибудет завтра или всё – вчера?
Финальный тур, последняя игра.

ПРОЩАЛЬНОЕ

Надену платье прошлое
Тридцатилетней давности,
В цветочек сельский, чёрное,
Фонариком рукав,
С резинкою на талии,
С оборками купечьими,
Большим квадратным вырезом,
И бусы подберу
К нему, давно истлевшему
В тридцатилетней давности.

Приду к тебе забытому
В тридцатилетней давности,
Развязно вдруг, бессмысленно,
Бездумно так приду.
Спрошу: тебе, мол, нравится
Наряд мой прошлый ситцевый?
Красива ль я в нём юная
В свои сто двадцать пять?

Зелёными зеницами
Обид не приукрашивай,
Всё стёрто вихрем лиховым,
Всё напрочь сметено.
Всё прощено, что прожито
И ничего не страшно нам.
И за колючим облаком –
Небесное авто.

СМИРЕНИЕ

Я сидела на пенсии и ела авокадо.
Это было страшно неудобно,
Так как пенсия – узкая и короткая,
Я – прожорливая и толстая,
А дорогие мои авокадо –
Очень вкусные и полезные.
Поэтому мне ничего другого не оставалось –
Я сидела на пенсии и ела авокадо.

Не всегда мне удавалось на пенсии удержаться
И время от времени я падала с неё.
То упаду прямо – мордой об стол,
То в чей-то карман, то в чужую постель.
И, упав, везде я находила авокадо.

Затем, отряхнувшись, я вновь
Садилась на пенсию и ела авокадо.
Потому что мне нравилось и то и другое.

Важно не в чём, а чем прожил жизнь.
Но, спрашивая, чем ты живёшь,
Люди, как правило, имеют в виду:
Чем ты зарабатываешь себе на авокадо?

В. ПРЕМУДРАЯ – И. ЦАРЕВИЧУ
ИЗ НЕОТПРАВЛЕННОГО

Ну, как тебе живётся, добрый молодец мой?
Пишу тебе из Царствия Кощея sms.
Он ласков, услужлив и добр со мной,
Но не пускает ни на Кипр с тобой поехать, ни в Одессу.

Живу словно в театре я – плюш и парча,
Актёрские лица гримасят вокруг.
Уже ты не пишешь мне, потому что не отвечаю,
Да и sms это не отправлю, мой царственный друг.

Кощей проверял тебя на искренность и героизм
И, знаешь, засомневался в том и в другом.
Всё мне тобой сказанное называет софизмами,
С подобным, говорит, Премудрая, давно ты знакома.

Уверен, что не пойдёшь ты его убивать,
Любви напугавшись до смерти, а не Бессмертного,
– Подвиги совершать, Василису спасать…
Да куда ему! – ржёт – твоему эфемерному!

Он прав, но ведь сама я, ошалев от любви,
Накрывшей нас вдруг, к Кощею примчалась…
Так что зови тебя теперь, не зови,
Вряд ли можно, царевич, начать нам сначала.

Но, на что-то надеясь, чего-то жду,
В болоте иллюзий премудрость топя,
Леший дразнится эхом: иду, мол, иду…
И Кощея от сердца гоню, торопясь.

– Определись уже, типа: быть иль не быть,
Ты ж сама принеслась, – воет он обречённо.
– Быть, – кричу ему смело, – означает – любить!
Страху – смерть! И в пути уже мой наречённый!

СЦЕНАРНЫЙ АНАЛИЗ ПО ЭРИКУ БЕРНУ *

Говорят, я не знаю себе цены,
я – бесценна!
Но всю жизнь, не приемля четвёртой стены,
я – без сцены.
И вообще, не надеясь на крепость стен,
я – без дома.
По дороге вольный качу рефрен
Колобком, а
круговерть пути тянет было-есть
в Божье позже.
Одного боюсь, что не сдюжу петь
в бездорожье.
И в бесстрашьи встреч полон перемен,
планов новых
Пере-крест дорог, альма-матер –
плен колобковый.

* Эрик Берн (1910–1970) – американский психолог создатель метода сценарного анализа, описанного им в книге «Люди, которые играют в игры». Он предложил нам вспомнить любимые в детстве сказки, чтобы понять, с какими именно персонажами мы себя отождествляем, какие маски носим всю жизнь.

Ирина Озёрная, Израиль

ИРИНА ОЗЁРНАЯ, ИЗРАИЛЬ Я – потомственный литератор. Родилась в Саратове в семье поэта Бориса Озёрного и радиожурналистки Розы Озёрной. Окончив филфак Саратовского госуниверситета, переехала в Москву. Работала научным сотрудником в ЦГАЛИ и ИМЛИ РАН, служила завлитом в Московском театре «Эрмитаж». Печаталась во многих российских и зарубежных изданиях: «Юность», «Литературная газета», «Литературная учёба», «Октябрь», «Огонёк», «Известия», «Театр», «Современная драматургия», «Минувшее» (Париж), «Дерибасовская-Ришельевская» и «Всемирные одесские новости» (Одесса), «Иерусалимский журнал»; изд-во «Эксмо» и др. Член Союза писателей Москвы. Стихи пишу с детства, вернее, не стихи, в стишаги (изобретённый мною жанр). Сти-шаг за сти-шагом. В 2014 году репатриировалась в Израиль, так что моё «Смирение» оказалось пророческим: сижу на пенсии и ем авокадо. Живу в Иерусалиме, где в 2015 году вышел мой сборник «По ходу жизни». Ряд моих стишагов положен на музыку. Московским композитором Стефаном Андрусенко на четырнадцать из них написан симфонический цикл «Иерусалимская сюита» (для сопрано и баса; фортепиано, скрипки и контрабаса; готовится к исполнению), а саратовским композитором Сергеем Ткачёвым создана музыка к моему «Романсу», исполняемому уже несколькими профессиональными певцами.