DSC_3159

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

* * *
Когда осатаневшие глубины
сменяла бесприютная земля,
уж лучше б не сходили с корабля.
Всё те же мы. Нам целый мир чужбина.

Поддерживая ток гемоглобина,
скрипит перо, спасение суля.
В конце листа – такие вензеля,
что не доверить почте голубиной.

Несёмся сквозь туман по воле рока.
Свои гонцы, окажемся до срока
в ловушке самых аномальных зон.

Давно не ждут заблудшего пророка.
Здесь каждый первый – чёртов Робинзон.
Без Пятницы. Без страха. Без упрёка.

Рюген

Отпустить врага. Не грустить о друге.
Отослать открытку себе в июль.
Просто бросить всё, укатить на Рюген –
это будет лучше любых пилюль.

Просто слишком часто и слишком остро
сквозь пергамент сердца растут слова.
На земле, где каждый другому – остров,
иногда спасают лишь острова,

где пейзаж суровой печалью вышит,
где границы смазаны вдалеке.
Море так шумит, что никто не слышит,
на каком ты молишься языке,

на каком наречии ждёшь ответа,
ищешь знака, слабость переборов.
Исцеляя душу холодным светом,
понимаешь: понят. Без всяких слов.

И глотаешь воздух жемчужно-серый,
перейдя на точки и на тире.
А слова, срываясь, плывут на север,
застывая змейками в янтаре.

* * *
Луна во мне –
сургучная печать.
Не справятся изнеженные пальцы.
До исступленья хочется молчать,
молчать
и никогда не просыпаться.

Луна на дне
семейного пруда –
потерянная денежка в кармане:
нащупаю –
и встанет череда
моих и не моих воспоминаний.

Сквозь тишину протянется лоза
поверх всё расширяющихся трещин –
и вновь меня закружат голоса
прекрасных, сильных
и несчастных женщин.

Из глубины,
из самых чёрных вод,
с той стороны дурного зазеркалья –
луна внутри
спадает и растёт
упрямо,
тяжело,
маниакально.

Ни отпустить –
ни вырваться самой.
Ежевечерний невозможный подвиг –
смотреть на свет и чувствовать:
со мной
всё хорошо…

Но кто же будет подле,
когда опять поднимется со дна
луна?

* * *
Марк ногами шагал-шагал,
а Тадж руками махал-махал,
и каждый думал: каков нахал!
Не показалось?
А я сидела, ждала трамвай,
в уме считала серёг и вань
и от развязного вай-вай-вай
уже чесалась.

А я сидела, пила ситро,
жалела (лучше б пошла в метро!)
Апрель подмигивал мне хитро —
неисправима!
Весна же – царствуя и звеня!..

…Пришёл трамвай и увёз меня,
где растворяется трескотня –
насквозь и мимо.

* * *
Говорили они: ну гнида, но всё же – гений!
Кто безгрешен – пусть первым кинет в него булыжник.
В каждом слове его столько смыслов и откровений,
Что любую вину искупят во имя ближних.

Мол, не время сейчас для ангелов и героев,
Высший праведник нынче от силы – нейтрально-серый…
Поднималась тревога бессвязным пчелиным роем,
Из разинутых строк ощутимо сквозило серой.

Заливался откуда-то слева лукавым смехом
Колокольчик соблазна, влекущий сильней магнита.
Лишь у самого края небес угасало эхо
Запоздалым прозреньем – ну гений. Но всё же гнида.

Скрипачка

Т. Л.

Когда-то у Лины были огромные залы,
бесспорный талант и волшебная скрипка Амати.
Едва ли кто понял, зачем она вдруг сказала:
«Пожалуйста, хватит!»

Едва ли кто слышал, прозрачный финал профукав,
как мир под смычком незаметно, но явно треснул:
так много фальшивых улыбок, друзей и звуков –
что больше неинтересно.

Амати вернулась в родную свою Кремону.
В письме прилетело: «Grazie, Violina!» –
у мастера Пьетро, прослывшего неугомонным,
играют четыре сына,

и – вроде – второй обещает стать знаменитым…
а Лина теперь выступает на перекрёстке.
Смешной пятачок, дождям и ветрам открытый,
отныне – её подмостки.

Она поднимает руки в привычном жесте
(пусть нет инструмента больше – волненье то же).
Невидимый взгляду, нервный смычок трепещет,
и струны внутри всё тоньше.

Случайный прохожий думает по ошибке:
«Такая худая – хоть пару монет на ужин…»
Но Лина ворчит, не глядя: «Опять фальшивки!» –
швыряет их прямо в лужу.

Умы в магистрате задумчиво репы чешут:
– И что нам с ней делать – никак не сообразим мы!
– У каждого города собственный сумасшедший.
Скрипачка – отличный символ!

Проходят недели, годы, идут туристы.
И лишь горожане сердито несутся мимо:
«На что тут смотреть? Хотя бы одета чисто…
Нелепая пантомима!»

Но вдруг раздаётся, небесного пенья краше:
«Ну, мама! Постой! Неужели не слышишь – Моцарт!..»
И скрипка летит, захлёбывается в пассаже –
и, наконец, смеётся.

Мачу-Пикчу

А я надену пончо, пойду на ранчо –
мечта моя бездонна и утопична.
Я встану перед дверью, тихонько клянча:
«Подбросьте сеньориту до Мачу-Пикчу!»

И вмиг возникнет мачо, большой и страшный –
небритый загорелый злодей с картинки,
протянет снисходительно и вальяжно:
«Чикита, да сдались тебе эти инки!

Да ты б хотя бы выучила испанский!
И вообще – опасное это место…»
Немедленно взорвусь, как бутыль с шампанским:
подумаешь – паэлья, хамон, сиеста!..

Но что-то очень важное всё смелее
разрядом электрическим пронесётся –
и под ревущий ветер и вой харлея
мы растворимся в диком закатном солнце.

Мы будем петь ночами про кукарачу,
про корасон и бесаме мучо-мучо.
И я себя не вспомню такой горячей.
И я себя забуду такой гремучей.

И станут пробужденья как будто чище
и легче самой трепетной паутинки.
Я верю, мы однажды его отыщем –
заветный дом.
А инки…
При чём тут инки!

Простое безыскусное роуд-муви,
новелла ни о чём для Артхаус Пикчерс.
Лишь осень всё тревожнее брови хмурит…

Подбросьте сеньориту до Мачу-Пикчу!

Мосты

Кто-то предан работе своей мечты,
А кому-то в любви везёт.
Если спросишь: «А чем отличилась ты?» –
Я скажу: я умею сжигать мосты.
Это, впрочем, всё.

Не жалеть, не скулить, не смотреть назад,
Уповая на крепкий тыл.
Я скорее художник, чем герострат:
Посмотри, как красиво они горят!
Даже мир застыл.

Лишь ехидные тени дрожат в углу,
Укрываясь от света звёзд.
Если спросишь: «А что у тебя в тылу?» –
Я без лишних слов отнесу золу
На последний мост.

* * *
И не то чтобы не поётся – скорее не плачется.
Мимолётный соблазн промелькнул да и был таков.
А могла бы решить стать суровой асфальтоукладчицей
И всю жизнь защищать дороги от дураков.

Кто судьбу упустил – тот вовеки за ней не угонится.
Механизмы успеха безжалостны и просты.
А могла захотеть стать приветливой тихой садовницей
И в воронках от бомб день за днём разводить цветы.

Сотни брошенных тропок, и сотни ещё обнаружатся.
Если думать всерьёз – вряд ли выдержит голова.
Столько пользы могло бы быть, столько пронзительной нужности,
Но иду по земле – а за мной лишь слова, слова…

* * *
зови зови до самого утра
твоя неисправимая сестра
всё так же молча убегает в осень
читай внимай сумбурному письму
что ты не сторож больше никому
что ничего с тебя уже не спросят

распахиваешь тесную тюрьму
и миллионы солнц летят во тьму
в божественной бессмысленности смерти
и направляешь ветхие крыла
к тому кто безотчётно милосерден
и плачешь и печаль твоя светла

Авторская справка: Анастасия Анастасия Винокурова, Германия

Музыкант по профессии. Родилась в Беларуси, последние годы живу в Нюрнберге. Призёр и лауреат ряда литературных конкурсов. Автор книги, которую никому не показываю.