100_0157

ВСЕ ТЕ ЖЕ МЫ: НАМ ЦЕЛЫЙ МИР ЧУЖБИНА…

ВСЁ ТЕ ЖЕ МЫ.

Все счастливые страны счастливы одинаково,
Каждая несчастливая страна несчастлива по-своему.

Всё те же мы: нам целый мир чужбина.
Плывём, стараясь удержать весло.
Весь мир для нас вторая половина,
Отечество нам Царское Село!

А русский мир, по-прежнему, не ясен,
Одним Фольксваген, для других суму,
Над нами Бог, его слуга — Герасим
И что теперь он сделает с Муму?

Очередной полёт на вираже
По, неизвестно-дьявольскому плану,
Кто покупает яйца Фаберже,
Кому лоток яиц не по карману.

Россия в исторической утробе,
Она, увы, ещё не родилась.
Две стати в ней — вчера, сегодня. Обе,
Хранят в себе одну и ту же власть.

Куда плывём, кому доверить парус,
Преодолев очередной цугцванг.
Кто знает, где дежурят новый Парвус
И тот, который грабил царский банк.

Сияют дорогие ноутбуки
И граждане, попавшие в струю.
Придворные, их дети или внуки
Сидят в законодательном раю.

Но Бог не знает сна, глаз не смыкая,
И у меня к нему вопросов нет,
Но как понять, что после Николая,
Нет изменений, только интернет.

Нас достаёт и дни, и ночи пресса,
Как было и десятки лет тому.
«Кто виноват?» Уже не интересно,
«Что делать?» Непонятно никому.

И сообщит когда-нибудь историк
Про наши беды, что ни говори,
Что был наш хлеб и невелик, и горек,
И были в шоколаде короли.

Но, как надежду, жду благую весть,
Что Бог подаст любви и правды меч нам
И, хоть врагов её не перечесть,
Но будет Русь счастливой в мире вечном!

СЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ.

Если солнечный день согревает теплом необычным,
То увидеть легко сквозь узоры оконных гардин,
Что, как истинный грешник, я, может быть, пойман с поличным,
Потому что узнал, что живу на земле не один.

Что на этой планете я смог оказаться не лишним,
На которой не знаешь, кого и когда помянут.
Что сегодня мой голос, быть может, впервые, услышан
За каких-нибудь пять или десять коротких минут.

Мне тогда показалось, что вечно мы знали друг друга,
И теперь этой встречи никто нас не может лишить.
Может быть, я не знаю, но сколько б ни длилась разлука,
Ради этих минут нам обоим и выпало жить.

Если хочется утром как можно скорее проснуться,
И, безмерно смущаясь у зеркала в роли судьи,
Ненадолго в прошедшую юность, как в сказку, вернуться,
Чтобы сердце тревожно забилось в уставшей груди.

Я иду по земле, и смотрю, как гимнаст над ареной,
Как легко потерять всё, что раньше не смог уберечь.
Можно быть одиноким в толпе, как земля во вселенной,
Но надежду нам дарит тепло неожиданных встреч.

От которого можно согреться в холодную пору,
Оказавшись в лесу у потухшего в стужу костра.
Если сердце хранит каждый прожитый день, как опору,
И стучит как часы, чтобы снова дожить до утра.

И, когда в этом мире однажды встречаются двое,
То душа невесома, как в небо запущенный шар.
В этот миг, что поэты теперь называют любовью,
Словно в юности, снова бросает то в холод, то в жар.

Нет покоя порой от какой-нибудь встречи случайной,
И как в старом спектакле на сцене стреляет ружьё.
В ней нам чудится тайна и юности звон обручальный,
Как награда тому, кто по-прежнему помнит её.

Сколько лет ни живи, но душа продолжает метаться,
Вспоминая порой каждый прожитый час или миг.
Не с любовью, со сказкой мы часто не можем расстаться,
Но не дай нам господь оказаться однажды без них!

СНОВА О МЕНДЕЛЬСОНЕ.

Сюжет рассказа всем давно знаком,
Хотя и притча для души и слуха,
Талитом облачившись, как платком,
Ловила рыбу древняя старуха.

Шумела средиземная волна,
Хотя в тот день спокойным было море.
Жила трудами мудрая страна,
О чём в те дни уже писали в Торе.

Хамсин был как тысячелетний бич,
Здесь времена не двигались веками,
И бедуинов первобытный клич
Среди пустыни правил ишаками.

И в те неповторимые лета,
Насколько помню, дело было в среду,
Кормила бабка рыжего кота,
Обычно рыбой в завтрак и к обеду.

А Бог, впервые совершив ошибку,
Осуществил старухину мечту.
Она поймала золотую рыбку,
Но, чуть, не отдала ей коту!

Но рыбка, тут я искренне замечу,
Что рад повествованьем за неё,
Взмолилась к бабке с необычной речью,
Любую просьбу выполнить её.

Старуха, не взирая на Альцгеймер,
Собрав остаток прошлого ума,
Как всадник, чья нога попала в стремя,
Вдруг оказалась хитрою весьма.

«Прошу тебя, такое чудо сделай,
Задание прослушав до конца,
Меня тотчас создай прекрасной девой,
Кота, как удалого молодца!

Не ожидай сочувствия и ласки,
Мы за тобой внимательно следим,
Не справишься, тебя мы, без огласки,
С котом на ужин вечером съедим!»

Хоть рыбке дела не было такого,
Она творит любые чудеса.
Задание простое, как подкова,
И ей забот всего на пол часа.

И засиял огонь в святой лампаде
Для необычной молодой четы,
Старуха, не в пример Марине Влади,
Вдруг стала, королевой красоты.

А рыжий кот стал юношей прекрасным.
В его плечах косая сажень вмиг,
И, несомненно, вдруг, влюблённый страстно,
Душою неожиданно поник.

И от того, опешивший немножко,
Сказал «Спросить о том тебя хочу,
Зачем, носила, чтоб не бегал к кошкам,
Меня к ветеринарному врачу?

И вот, скажи мне, Маша! (или Катя?)
Что делать нам, когда настанет ночь?
Теперь ничем в супружеской кровати,
И Мендельсон не сможет нам помочь!»

Рассказ закончен, всё же не пора ли,
Котлеты словом отделить от мух,
Как жаль, что вовсе не было морали
И у доисторических старух!

Совет для взрослых и для малышей,
А, также, молодым влюблённым парам,
Учить своих котов ловить мышей
Опасно поручать ветеринарам!

БОКАЛ ВИНА, КОТОРЫЙ НЕ ПОДАЛИ.

Моему другу детства, поляку Валере Гагатику

Я помню о тебе, мой друг, Валера,
Давно сменив названия столиц,
Но между нами всё же нет барьера
Однажды появившихся границ.

Хочу тебе сегодня рассказать,
О том, что я, не подавая виду,
Слов не найдя, не знаю как назвать
Доселе не забытую обиду.

Ты был поляком, я одной из наций
Ковчега, что построил древний Ной.
Мы уважали честь не для оваций,
А чтоб гордиться собственной страной.

Простая вещь, обида в хлебосольстве,
Оставила неизгладимый след,
Когда, в неупомянутом посольстве,
Случилось то, чему забвенья нет.

Прошло лет тридцать. Можно удивиться,
Что память до сих пор не подвела.
С коллегами далёкой Катовице
Решали мы служебные дела.

В конце концов, посольский дырокол,
Взяв делопроизводство на поруки,
Подшил необходимый протокол,
За что друг другу мы пожали руки.

Потом, на заключительным фуршете,
Открыв нам Европейское окно
Приветствием! Но, даже после третьей,
Лишь мне к столу не подали вино.

Я думал, это недоразуменье,
И виду не подав, смотрел меню,
Но, как понять внезапное сомнение
Возникшее к сегодняшнему дню?

В котором, через много лет, недавно,
Не думая попасть ни в глаз, ни в бровь,
Я понял, что бывает первозданной
К моим корням такая нелюбовь!

Наказан был не я, а весь народ,
Приняв за честь фальшивую монету.
Но сообщаю, наш упрямый род
Извечно будет радовать планету!

Лехаим, пусть сойдёт к Вам божья милость
Сегодня и в любые времена!
Мне жаль, что до сих пор не изменилась
По праву европейская страна.

В которой, как закон, любая вера
Без оправданий, освящает тьму.
Мне другом детства был поляк Валера
И обо всём я напишу ему!

Но сколько бы мораль не дешевела,
Я вере предков бью своим челом.
И мне казался Эфраим Севела
Незримой тенью за моим столом.

Я не считаю прошлые медали
И грамоты в былые времена,
Но не забуду тот бокал вина,
Который мне однажды не подали.

Слуги и рабы
Днём и ночью я, порой, тревожу
Бога Cына, Духа и Отца,
Почему весь мир пронизан ложью
И не видно этому конца?

Не сойду, когда не вижу берег,
Не зайду ни в церковь, ни в мечеть.
Неужели в банках и борделях
Спрятали от нас любовь и честь?

Но молчат святые на иконах
И не слышат вековой мольбы,
И сидят, по-прежнему, на тронах
Те, кому мы слуги и рабы!

……в одном нз докладов III отделения сообщалось, что мужик Евстигнеев зашел в кабак, не сняв шапки. Кабатчик сердито сказал ему: «Сними шапку! Видишь — здесь портрет царя!». На это Евстигнеев ответил: «А мне на твоего царя наплевать!». Мужика за такие поносные слова немедля схватили полицейские, и делу был дан ход. На донесении об этом событии Николай I наложил резолюцию: 1) дело производством прекратить; 2) царских портретов впредь в кабаках не вешать; 3) передать мужику Евстигнееву, что и мне на него наплевать…Евстигнеев отделался испугом.

МУЖИК ЕВСТИГНЕЕВ
Мужик Евстигнеев однажды
Зашёл после бани в кабак,
Хотя не испытывал жажды,
А, как говорят, просто так.

Надевши Кутузовский орден,
Приняв перед тем первача,
Кому-нибудь врезать по морде,
Чтоб шуба слетела с плеча.

Но строгий хозяин трактира,
Отец православной семьи,
Потребовал сразу, Гаврила,
Немедленно шапку сними!

Смотри на картину, с портрета
Глядит на тебя государь!
Царя уважай и при этом
Как водится, в грязь не ударь!

Иль нету креста на тебе ли,
Ты может, сердечный, оглох,
А может ещё с колыбели
Лишил тебя разума бог?

Как видно, мужик Евстигнеев
Был пьяным ни свет, ни заря,
Ответив хозяину в гневе,
Я, братец, плевал на царя!

Такое не вымолвишь даром.
Лишь только ушёл за порог,
Как, прибывшим к месту жандармом,
Был сразу посажен в острог.

Но царский портрет не икона,
И царь приказал, чтобы зря
С тех пор в кабаках для поклона
Не вешать портреты царя.

А если мужик Евстигнеев
Не хочет царя узнавать,
Пока он не станет умнее,
Царю на него наплевать!

Но, как бы царя не достали,
Он был государь, и, пока,
Чтоб дома того не искали,
Велел отпустить дурака!

СТРАНА, КОТОРУЮ НЕ ЖАЛКО.
Эпиграф
Если Вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко.
ОТТО ФОН БИСМАРК.
Первый канцлер Германии.

КОНЕЦ МИФА ИЛИ
НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Ну что ж, фон Бисмарк, подсчитаем риски,
Что были с незапамятных времён,
И вспомним снова о героях трирских,
Не называя подлинных имён.

Тот призрак, что скитался по Европе,
Искал страну для своего венца,
А тень его, как Гамлета — отца,
В Швейцарии скрывалась, как в окопе.

Вагон был запломбирован как должно,
Когда, всего столетие тому,
В Россию завезли, неосторожно,
Опасную, до сей поры, чуму.

И фигурант фальшивого диплома
С балкона, как с парадного крыльца,
Не пожалев отеческого дома,
Нёс грозный бред с Кшесинского дворца.

Семнадцатый страшней, чем Хиросима.
Он с нами до сегодняшнего дня,
Увы, когда великая Россия
Поникла, низко голову склоня.

Не может всенародным быть добро
Ведь, на незащищённое богатство,
Найдётся кто-то, бес ему в ребро,
Чтобы создать очередное рабство.

И вот, как иноземный супостат,
Позор России и для всей вселенной,
Трагический свердловский Герострат
Разрушил храм наш неприкосновенный.

А так как вся страна была ничья,
То он, не опасаясь осужденья,
Поддав на день рожденья Ильича,
Себе присвоил все её владенья!

Смотрю я с изумлением на фото.
Итак, в Свердловске новый Колизей,
Где Герострату, вместо эшафота,
Сообщники построили музей!

Социализм закончился в Рублёвке,
Ведь Отто обо всём предупреждал,
Что сыр бесплатный только в мышеловке
Тем, кто небесной манны ожидал!

ГАМБУРГСКИЙ СЧЁТ.

Борцы всегда крестились и божились,
Но от купцов всегда скрывали то,
Что в схватке те, как правило, ложились,
Кому сказал хозяин шапито.

Был в цирке свист сильнее урагана!
Купцы трясли галерку и балкон,
Но, знал всегда хозяин балагана,
Какую сумму положить на кон.

Она, как дичь, была его добычей,
А для борцов доходом от афёр.
Но был у них неписаный обычай,
Собравшись в Гамбург, выйти на ковер.

И тот сильнее был в жестокой схватке,
Кто шёл к победе честно до конца,
И на ковре в тот день без разнарядки,
Была цена для каждого борца.

С тех пор делили честь не по приказам,
И, несмотря на тысячи преград,
Валютой оставались труд и разум,
А Гамбургским — надёжный результат!

История опять пошла по кругу,
Но стала не такой, какой была.
Спешат борцы пожать любую руку,
Чтоб победить, не встав из за стола.

Хотя потом крестятся и божатся,
Но от людей опять скрывают то,
Что в схватке те, как правило, ложатся,
Кому сказал хозяин шапито!

Но тех, кто вечно потчует обманом
Свою страну или чужой народ,
История, найдя на поле бранном,
К барьеру непременно призовёт.

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА.

Наш полк неделю ехал в Ашулук,
На стрельбы, будто к бабке повивальной.
И нас в пути будили, вместо слуг,
Огни ночных перронов и дневальный.

Всё позади, в порядке галифе,
Усы побриты, словно для парада.
И, как подарок, нас согрел в кафе
Стакан вина, по одному на брата.

И вдруг она, откуда же, мон шер?
Одна на всех, сравнима с солнцем красным!
И каждый, кто держал в руке фужер,
Готов был пасть к ногам её прекрасным.

Нам дарит жизнь такие чудеса,
Когда в любви горят сердца, как свечи.
И юный взгляд, и девичья коса,
Лишают нас покоя, сна и речи.

А грудь её от вздоха ожила,
Но неприступна, как в бою застава,
В одно мгновенье, кажется, сожгла
Не меньше половины комсостава!

И эти чаши, полные вина,
Ей бог создал, как скульптор, безупречно.
И тот, кто сможет выпить их до дна,
Тот, несомненно, будет счастлив вечно!

Её глаза, как в небе облака,
Скрывали тайну, как подруги зависть.
И офицеры нашего полка
Тотчас забыли жён своих красавиц.

И это было, как в прекрасном сне,
Сиял закат на отдалённой точке
И падал свет, как будто первый снег,
На плечи юной капитанской дочки!

Потом вино мы пили вместе с ней.
Она его делила, как царица.
И нам казалось, что оно хмельней
По крайней мере, градусов на тридцать.

Тот день в душе оставил вечный след.
Наверно, все мы в юности ранимы.
Как хорошо устроен белый свет,
Пока любовь, как талисман, храним мы!

Я помню, что пришёл издалека
Состав куда грузилась наша рота
И, как махала женская рука
Пока доехал он до поворота.

ПОМИНАЛЬНАЯ МОЛИТВА
По роману Ирвина Шоу «Молодые львы»

Я шёл однажды по Мариенплац.
Кончался день, шумел вечерний Мюнхен.
На ратуше пустились куклы в пляс
И рыцари за дев сражались юных.

Когда-то здесь союзные войска
В колоннах джипов шли среди развалин.
Была победа общая близка,
На улицах, стоявших без названий.

От города, где я теперь живу,
Автобус в Мюнхен мчит через Дахау.
И я увидел там, как наяву,
Земля от злодеяний отдыхала.

Когда ворвался в лагерь первый джип
И в плен сдалась немецкая охрана,
То подсчитали мёртвых и живых
По строгому приказу капитана.

Солдаты выносили умиравших,
Не глядя на застывшие чела.
И пил капрал вино из горькой чаши
Снимая с нар последние тела.

Пришли евреи во главе с раввином,
Звезда Давида, номер на руке,
Прося молитву узникам невинным
Прочесть на иудейском языке.

Но старший узник обратился: Сэр!
Мы не хотим сочувствовать плебеям!
Вы нас должны понять, как офицер,
Что на земле нет места иудеям!

Нам в радость горе их, поймите Вы
Как Вам ещё одна звезда на плечи!
Готов мы, оставшихся в живых,
Отправить тоже в газовые печи!

Шумела одобрительно толпа
Едва стоящих полосатых мумий.
И капитан, стирая пот со лба,
Потратил пол минуты для раздумий.

Он вспомнил, как молитву капеллан
Читал, как оказалось, раньше срока,
И всё же пулемётчик Аккерман,
Стрелял, пока не подошла подмога.

И капитан, взглянул ему в лицо,
Он рядом был, стоял вполоборота,
Как в день, когда в смертельное кольцо
Была взята их дьявольская рота.

И, огласил немедленно приказ,
Американца, капитана Грина,
О том, что здесь и ровно через час
Все будут слушать проповедь раввина.

На каждой крыше будет пулемёт,
А для порядка он поставит танки.
И кто его приказа не поймёт,
Узнаете всё, на что способны янки.

А кто посмеет сделать только шаг,
Чтоб, непременно, оскорбить кого-то,
Тот, не дождавшись очередь в печах,
Её получит здесь из пулемёта.

Я был в Дахау, вспомнив час печальный,
Живущим нескончаемый укор,
Где скорбный плач молитвы поминальной
Звучит, как панихида, до сих пор.

Авторская справка: Борис Поволоцкий, Германия

Поволоцкий Борис Львович. Родился 30 ноября 1940 года в г. Кировограде(теперь г. Кропивницкий), Украина, почти 76 лет назад. Харьковчанин до 2001года. С 2001 года живу в Германии, Бавария. Участник двух съездов студенческих отрядов в Москве 1965, 1966 годов. Инженер проектировщик прокатных станов Череповца, Магнитогорска, Кривого Рога, Караганды, Запорожья, Мариуполя.